31 окт. 2007 г.

Живет такой парень...

Незабвенный Фрейд утверждал, что оговорки – это такой протест подсознания. То, что человек думал, но не собирался говорить вслух. С папой психоанализа согласятся все, кто был на одном из последних концертов Димы Билана, когда блондинка ведущая, пожирая глазами певца, объявила: «На сцене звезда российской поп-сцены Дима Еблан!» Подсознание бедняжке было просто уже не удержать.
Да, в оговорках по Фрейду есть своя сермяжная правда. Владимир Путин во время телемоста, говоря о том, что Россия наконец расплатилась с долгами, вдруг добавил: «И теперь мы никому не нужны». Сам удивился, подумал и поправился – «не должны». Первый вариант, безусловно, был ближе к истине.
И все ж таки Фрейду со своими размышлениями о «строгой цензуре сознания, через которое подсознание внезапно перескакивает, словно через ограду», повезло, что жил он не в наши времена. Взялся бы анализировать знаковые реплики современных политиков – и от его гладкой теории не осталось бы камня на камне.
Нет, пока бы херр Зигмунд работал с меткими оговорками Путина, у него бы все получилось. Такие примеры, как: «У нас страна огромных возможностей не только для преступников, но и для государства» или «То, как прошла избирательная кампания, избавило меня от главной необходимости – вводить в заблуждение массы населения» – легли бы в теорию рвущегося из души подсознания как родные.
Несколько озадачил бы Фрейда Черномырдин с его ко­ронным «надо же думать, что понимать». Но другой его перл – «у меня примерно два сына», породил бы новый свежий поток мыслей у родоначальника сексопатологии.
Даже речи батьки Лукашенко укладываются в прокрустово ложе оговорок по Фрейду. Цитаты «Конечно, вам решать, но будет так, как я сказал» и «Ради сохранения спокойствия в стране я готов пожертвовать собственным разумом!» обнажают самобытное батькино подсознание махом, до самых пяток. А уж фраза «Я обещаю, что к Новому году у каждого белоруса на столе будут нормальные человеческие яйца» надежно бы подперла собой сразу два учения Фрейда – об аутоэротизме и комплексе кастрации.
Но как только старина Фрейд взялся бы толковать тонкие душевные процессы, руководящие мыслями президента США Джорджа Буша, – он бы вошел в ступор. На поисках истинного смысла первого же бушевского ляпа – «У меня не аналитический склад ума. Вы в курсе, что я не трачу свое время, чтобы подумать о себе и о том, зачем я делаю то, что я делаю?» – Зигги обломал бы себе и зубы, и монокль. А ведь у Буша есть перлы и покруче: «Наши враги изобретательны, имеют большие возможности – и мы тоже. Они ищут способы навредить нашей стране и нашему народу – и мы тоже» и «Я главнокомандующий, понимаете? Мне не нужно объяснять, зачем и что я говорю. И это самый интересный момент в работе президента».
Даже по части половой идентификации у Буша – проблемы: до сих пор твердо не решил, кто он, мальчик – или наоборот. В 2004 году, представляя жену сенатора Ферста, Буш заявил: «Я хочу, чтобы вы поприветствовали ее: Карен такая же простая техасская девушка, как и я».
Неудивительно, что, не разобравшись с собой, Буш плохо ориентируется и в окружающем мире. На днях он похоронил Манделу. Выступая в Белом доме, президент США заявил: «Ирак испытывает сильную нужду в харизматичном народном лидере, каким был для ЮАР Нельсон Мандела. Я слышал, кто-то спросил: а где Мандела? Я отвечаю: Мандела мертв, потому что Саддам убил всех Мандел». Руководству Фонда Нельсона Манделы пришлось срочно заверять прессу, что Нельсон Мандела живее всех живых.
Месяц назад Буш перепутал Австралию с Австрией. И даже удивительно, что не с Африкой, которую американ­ский президент на голубом глазу упорно называет страной. Как же он изумился бы, узнав, что это все-таки континент. А что?! В истории Америки имелись прецеденты. Ведь сделал же в свое время Рональд Рейган эпохальное открытие, которым поделился с земляками: «Соотечественники, – сказал он, вернувшись из турне по Латинской Америке, – вы будете не только удивлены, но и поражены, узнав, что Латинская Америка – это не одна страна, а несколько».
Так что напрасно помощники президента пыхтят ночами, составляя для Буша перед каждым его турне пояснительные записки (я так думаю, в виде комиксов). Зря. Он их все равно не читает. Иначе не спровоцировал бы дипломатический скандал с Китаем, назвав республикой мятежный Тайвань. Не привел бы в шок английскую королеву, состарив ее в приветственной речи на двести лет. Не вызвал бы обвал иены, перепутав слова «дефляция» и «девальвация».
Можно до хрипоты спорить – какая именно из нижеследующих мыслей заставила бы Фрейда упасть на знаменитую красную кушетку и самому отдаться в руки психоаналитика. Вот эта: «Мы самая великодушная страна в мире. Мы очень великодушные. Я горжусь тем, что мы такие великодушные. Но, несмотря на наше великодушие, мы не должны хвастать своим великодушием»? Или вот эта: «Лора и я частенько вообще не замечаем, какие же толковые у нас дети, пока не получаем данные объективного анализа»?
Но факт остается фактом: именно на Буше фрейдистская теория подсознательных оговорок пробуксовывает. Логично: чтобы иметь подсознание, стоило бы обзавестись хоть мало-мальским сознанием...

Текст: Дмитрий Лычковский Иллюстрация: Айварс Вилипсонс

30 окт. 2007 г.

Отец Вячеслав Харинов: «Погосты не участвуют в распрях»

Имя питерского священника Вячеслава Харинова периодически мелькает в прессе, сопровождаемое неоднозначным контекстом. Одни восхищены тем, что в мирное время Харинов фактически стал фронтовым священником – он отпевает и предает земле останки советских солдат, которые достают из окопов поисковики. По 22 тысячам душ провел уже заупокойную отец Вячеслав, а в ленинградской земле лежат непохороненными сотни тысяч. Но звучали в прессе и другие голоса: они громогласно задавались вопросом, почему русский поп опекает также и фашистские кладбища, и называли Харинова защитником могил оккупантов.

ЧУДО БЛОКАДЫ
Отец Вячеслав – батюшка продвинутый, в прошлом по одному образованию – инженер-системщик, по другому – переводчик с английского, по третьему – музыкант. Высшее богословское образование не мешает ему свободно ориентироваться в молодежной терминологии и субкультуре. Не зря к нему обращаются за отпеванием отвязные рок-музыканты, хотя в заупокойных речах Харинов даже не думает приукрашать образ усопших.
Он является настоятелем сразу двух храмов – в самом центре Питера (церковь иконы Божией Матери «Всех Скорбящих Радость» на Шпалерной) и трехпрестольного белокаменного собора Успения Божией Матери в ста километрах от мегаполиса, в абсолютной глуши.
– Я заново открыл для себя войну, потому что оказался благочинным в бывшей прифронтовой полосе: Кировском районе Ленинградской области. Благочинный – тот, кто надзирает за порядком служб в одном из округов, на которые делится епархия. В мой округ входит 13 приходов. Эта часть епархии, которую мне поручили, особенная. Такого клочка земли больше на свете не найти. Если мы возьмем статистику военных действий на планете – именно битв, а не ковровые или ядерные бомбардировки, то аналогичных потерь, какие случились здесь во Вторую мировую, нигде не было. Там, где шли бои, до сих пор тела лежат на глубину штыка. Да, в 1946 году похоронные команды прошли по области, у них была разнарядка в день пройти 10 км. Но команда – это одна подвода и пять-семь рабочих, а вокруг сотни тысяч тел. Земля там кровавая.
Я проезжаю на спецтехнике, на «уазиках» в непроходимые места, где полками бойцы полегли: Гайтолово, Тортолово, Гонтовая Липка. Они все еще едва присыпаны землей. Про некоторые импровизированные кладбища поисковики знают, но хранят координаты в тайне – чтобы мародеры не добрались. И везде я служил панихиды по нашим солдатам. Сейчас мы с поисковиками работаем в контакте. Когда они находят упавшие самолеты, уже сами меня зовут – чтобы извлечение останков летчиков не стало своеобразным нарушением могил. Обычно у летчиков – простите за жуткие подробности – при падении срезает череп о приборную доску и он оказывается рядом с хвостом самолета, на поверхности. Остальная часть тела уходит глубоко в землю. Поэтому сначала я совершаю около черепа краткую заупокойную службу, а потом поисковики приступают к раскопкам. Это свидетельство нашей любви к павшим и веры, что господь простит нас за потревоженные останки. Не тревожить нельзя: захороненным считается лишь тот, кого с молитвой и с любовью погрузили человеческие руки в специально вырытую могилу.
А как вы можете быть уверены, что все они – христиане?
Однажды поисковики натолкнулись на останки двух летчиков, один русский, второй, судя по документам, татарин. И когда мы их хоронили, то позвали муфтия из мечети. Сначала я совершил обряд отпевания, потом он. И было так странно слышать, как над березками возносятся молитвы на арабском. Но для меня все советские бойцы – христиане. Если ты честно погиб в бою «за други своя», значит, ты – крестившийся в своей крови. В этом плане у меня ни проблем, ни сомнений.
Притом что советские солдаты были атеистами.
Это миф. И это стало для меня открытием – что, несмотря на запреты политруков, наши солдаты верили и носили при себе кресты, зашивали в одежду иконки и ладанки. Вот напрестольный крест, такие служат для богослужений в сельских церквях – был найден на груди солдата, весь испещренный осколками. А вот икона, которую нашли у нашего летчика. В болоте лежал немецкий самолет, внутри поисковики обнаружили тело в немецкой форме, но без документов. Известно, что наши использовали для разведывательных полетов трофейные немецкие самолеты – русские летчики надевали чужую форму и кружили над позициями. В подсумке оказались несколько рукописных икон, сделанных карандашом. По тому, как написано «Аз есмъ свет миру», видно, что человек знал церковнославянский язык, а по тому, как нарисована икона – что он искренне верующий.
Вот у этой иконы Казанской Божией Матери еще более интересная судьба. Она принадлежала Александре Минаевой, беженке из Орловской области, которая брела по дороге почти без вещей, в состоянии, близком к голодной смерти. Немецкий солдат пожалел ее и дал три кило соли. Во время войны это равносильно трем килограммам золота. Она в благодарность вручила ему самое ценное, что имела – икону Казанской Божьей Матери, сказав: «Эта икона будет хранить вас от несчастья». Немец смысла не понял, но записал эти слова латиницей карандашом на обороте иконы. А потом он прошел целым через такие мясорубки и сражения, что объяснить это мог только спасительной силой образа. Оставшуюся жизнь он держал его дома как святыню и завещал после смерти вернуть в Россию.
Чем объясняется, что в годы войны советское руководство неожиданно обратилось за моральной поддер­жкой к церкви?
Тем, что Сталин вдруг обнаружил: он не знает собственный народ. Там, где немцы открывали закрытые большевиками храмы – это была политика Геббельса, – сразу случался религиозный бум. Люди ломились в церковь, и это стало откровением для советского руководства. Масса фактов говорит о том, что советские власти были просто вынуждены сделать срочную переоценку ценностей. К началу войны на всю страну осталось лишь два реально правящих архиерея, на осень 41-го планировалась новая лавина репрессий, уже было подготовлено постановление НКВД в отношении «церковников, сектантов, католиков и клерикалов». И вдруг – срочно открывают в Лавре могилы наших полководцев Александра Невского, Михаила Кутузова, Федора Ушакова, чтобы солдаты могли сходить туда перед отправкой на фронт. В голодном осажденном Ленинграде Жданов – известный душитель церкви, у которого руки по локоть в крови, – распоряжается выдать муку и кагор для совершения литургии. И случается необъяснимое: на крохотном кусочке просфоры, на причастии – вине в объеме чайной ложки, люди выживали неделями, не испытывая грызущего голода. Это настоящее чудо блокады.

ДОВОЖУ НЕМЦЕВ ДО СЛЕЗ
Пятнадцать лет назад никакой не священник, а еще только студент духовной школы Вячеслав Харинов поставил себе цель – найти в Ленинградской области самый безнадежный храм и заняться им. В ста километрах от Питера, в непролазной сельской глуши, возле деревни Сологубовка он наткнулся на руины собора: обрушенные своды, зияющие проломы окон. Приблизиться к руинам можно было только на тракторе: вокруг – поле в рытвинах и колдобинах, поросшее бурьяном.
Нищенствующий студент-идеалист – страшная сила. Харинов растряс местные власти, нашел деньги на первое время, нанял рабочих и стал закрывать собор сверху рубероидом.
– Трижды мы его укладывали – и трижды, словно проверяя мои намерения на прочность, крышу размером в половину квадратного километра срывало ураганом и относило в поле за сто метров. Мы ее находили, снова ставили, пришивали скобами, прикручивали проволокой. И вдруг выясняется, что храм даже безнадежней, чем я думал. Его вот-вот взорвут – немцы, потому что согласно межфедеральному соглашению между Россией и Германией здесь создается огромное сборное кладбище, на котором захоронят останки немецких солдат со всей Ленинградской области.
Студент Харинов решил, что немцы должны пересмотреть свои планы. Он объявил Германии маленькую личную войну: без крови и ненависти. Немецкому военному кладбищу – быть, но и православному собору – быть! Биться решил самым безотказным для истинных арийцев оружием: бюрократией и педантичностью.
– Я обратился к немцам с заявлением, что согласно архитектурным нормам дорога к их кладбищу должна обходить две с половиной высоты храма. Это подействовало, руины мы отстояли. Потом стал упирать на то, что германские войска этот храм разрушили – Германия и должна помочь его восстановить. Немцы тут же отреклись: мы ничего не разрушали, это русские все повзрывали. В ответ я предоставил им воспоминания солдат немецкого саперного батальона – как они снимали купола. Немцы дрогнули и согласились восстановить – но только крышу: на остальное денег нет. И тогда я вышел на «Штерн» и «Шпигель», попросил рассказать историю про храм на всю Германию. Сегодняшние немцы болезненно относятся к своей истории, хотят реабилитации перед миром. И деньги пошли. Благодаря этому в Сологубовке теперь красуется великолепный трехпрестольный собор-красавец. Рядом мы разбили парк Мира – со скульптурами, с продуманным ландшафтом. И уже дальше начинается немецкое военное кладбище, по которому я вожу приезжих из Германии, рассказывая им правду о войне. Эту правду я сам для себя открывал с болью, потому что она нелицеприятна для обеих воюющих сторон. И немцы, слушая ее, плачут.
Ну они ведь вообще сентиментальная нация.
Отнюдь. Помню встречу с одним старым немецким офицером, будто вышедшим из карикатурного советского фильма про фашистов: черные очки, костяная рука, весь такой сухопарый, характер нордический... Он мне сказал: «А у меня никакого раскаяния перед русскими нет. Иван воевал очень жестоко. Мы всю Европу прошли, соблюдая Женевскую конвенцию. Но когда вступили в Россию, наш санитарный батальон тут же вырезали подчистую: русские зарезали раненых и фельдшеров, словно баранов. После этого командование, которое до того на Ленинградском фронте нас сдерживало, сказало: ответим русским тем же! Больше пленных не берем. Через месяц мы уже сами не могли остановиться».
На меня эти слова старого фашиста крепко подействовали. Тема жестокого отношения русских солдат к немецким врачам и санитарам и без того давно мучила. Я не знал, чем ответить на этот жуткий упрек. Но потом – слава богу – объявился свидетель с противоположной стороны, мой прихожанин Михаил. Он рассказал, как на десятый день войны в Новгороде купался с другими детьми в прудах близ города. Вдруг в небе появился самолет, и немецкий летчик на бреющем полете начал расстреливать ребятишек из пулемета. Они обезумели от ужаса. Один закричал: прыгайте в воду, другой – нет, лучше бежим к кустам! Самолет сделал круг и вернулся. Видно, пулеметные патроны у летчика кончились, потому что он начал добивать детей из револьвера. Этот мой прихожанин, Михаил, видел его лицо и сказал, что не забудет его до самой смерти. Как не забудет вид своего дружка, мальчишки, лежащего в пыли с простреленной головой. И маленькую девочку, крутившуюся на земле от боли, она повторяла «мамочка, мамочка» и прижимала руки к окровавленному животу.
Потом его вместе с матерью усадили на баржу. Были сшиты из простыней полотнища, на них нарисовали красные кресты – и три баржи, груженные женщинами и детьми, двинулись по реке. Тут налет немецкой авиации – бомбы кидали точно на кресты. Запертый в трюме, он слышал крики и стоны с палубы. Вот этих свидетельств мне и недоставало, чтобы противопоставить словам немца с костяной рукой! Ведь это же «Люфтваффе», рыцари неба, люди, выросшие на принципах старой летной школы, где царил турнирный дух и врага в небе перед схваткой было принято вначале приветствовать. По крайней мере так было в Первую мировую. А во Второй мировой, уже на десятый день войны в России все принципы слетели с них как шелуха!
Это еще не весь рассказ Михаила. Они с матерью добрались тогда до Урала, осели в одном из городков. И он стал выковыренным. Это неизвестный нам язык войны: так называли эвакуированных. С точки зрения местных, он был неполноценным, лишенцем. Его били в школе жестоко, каждый день, пока один физически крепкий местный парнишка-чуваш не взял приезжего под свое покровительство. Михаил вспоминал: «У меня появилась возможность отомстить обидчикам, но я зла на них не держал. Я мечтал увидеть только одного человека на земле – того летчика».
Однажды в городке несколько бараков оцепили проволокой. Пошел слух, что там собираются открыть лагерь для военнопленных, и вскоре их действительно привезли. После школы Михаил ходил туда и подолгу стоял около проволоки, вглядывался в лица пленных. Конечно, того немца он не встретил. Как-то мать дала ему кусок хлеба и сказала: «Отнеси, брось пленным за проволоку, говорят, они там голодают. Многие наши женщины подкармливают их. Иди!» Он пошел послушно с этим хлебом, встал у колючей проволоки. Немцы с той стороны смотрели, ждали, когда он кинет хлеб. А он не мог! Он сказал мне: «У меня рука стала как каменная. Я не мог ее поднять. Вернулся домой, сказал – я не могу». Михаил рассказывал это с раскаянием в голосе. Чувствовалось, что он до сих пор ощущает свою вину.
На каком языке вы говорите с немцами?
Я не говорю с немцами по-немецки, хотя на разговорном уровне поддержать беседу бы смог. Мы обычно говорим на нейтральном для обеих сторон языке – английском. И это для меня вопрос принципиальный.

БУФФ, КОТОРЫЙ НЕ СТРЕЛЯЛ
Как вам самому хватает нервов водить бывших фашистов по немецкому военному кладбищу в Сологубовке? В вашем роду с войны все вернулись?
Отец ушел на фронт в 17 лет и демобилизовался в 1944-м, получив жесточайшее ранение и заработав в окопах туберкулез. Он был весь в шрамах, на бедре – цветок из мяса. И я помню свои детские ощущения, как в общественной бане среди голых тел всегда отыскивал отца по этому развороченному бедру. Когда он вернулся в родную Костромскую область, к родне, там уже создали лагерь для пленных немцев, они что-то строили. Мой дед, который тоже вернулся с войны израненный – Василий Федорович, видя, что сын к тяжелой работе непригоден, сказал: а иди-ка ты работать в лагерь, там в конторе люди нужны. Отец возразил: что угодно, только не это, на немцев смотреть больше не могу. Но дед велел не артачиться.
А дальше случилось неожиданное – работая в лагере, отец подружился с немецким военнопленным по фамилии Шнайдер. Этот талантливый парнишка, как и отец, хорошо играл на аккордеоне, хорошо рисовал. Мой отец стал забирать Шнайдера из-за колючей проволоки и приводить к себе домой, в семью. Они вместе ходили на вечеринки, вместе пили самогонку и прекрасно ладили – эти два промахнувшихся друг в друга на фронте юнца.
Потом Шнайдера освободили, он уехал в Германию, а контакты в ту пору поддер­живать было невозможно. Но когда я в 1989 году впервые поехал в Германию, отец сказал: «Знаешь, если увидишь там человека моих лет по фамилии Шнайдер, передай ему привет». Я засмеялся: «Отец, в Германии Шнайдеров больше, чем у нас Кузнецовых. Имя хоть назовешь?» – «Не знаю, мы его звали просто Шнайдер».
Я стал священником уже после того, как отца не стало в 1995-м. И начал в Сологубовке приезжающим немцам рассказывать эту историю. Считал, что это своеобразное завещание, данное мне отцом, связанное с умением прощать и видеть во враге человека. На кладбище в Сологубовку приезжает много немцев, и каждый раз кто-нибудь откликался – у меня соседи Шнайдеры, у меня мать в девичестве Шнайдер. История эта пошла гулять по Германии, и в 2003 году я получил письмо от Карла Шнайдера – солдата вермахта, который воевал на Восточном фронте, попал в плен. Это, конечно, не тот Шнайдер. Но это было просто очень хорошее письмо – с покаянием, с благодарностью в адрес русских, с проклятием в сторону политиков, игравших людьми как пешками.
Как мне хватает нервов? Но там, на немецком военном кладбище, лежат очень разные люди. Например, Вольфганг Буфф. У меня хранятся его дневники, где он писал: «Любите своих врагов, благословляйте проклинающих вас, – вот что всегда было ценностями немецкого народа». Он был не согласен с тем, что его заставляют творить. До войны Буфф хотел стать священником, ухитрился даже на фронте не брать в руки оружие – он был баллистиком, просчитывал траекторию снарядов. Погиб на Синявинских высотах, пытаясь спасти советского офицера, умиравшего от потери крови на нейтральной полосе. Буфф пополз за ним, но был сражен шальной пулей. Какой же это фашист?! Война – сгусток обоюдного греха, а не примитивное противопоставление «свои – чужие».
Как жители Сологубовки отнеслись к соседству с немецким военным кладбищем?
Сначала резко отрицательно, говорили: вот, мы их громили, а теперь их кладбище перед носом красуется. Александр Невзоров целое шоу на этом захоронении разыграл: красной нитью шла мысль – фрицы и поныне на нашей земле хозяйничают. Но я спрашивал сологубовских: хорошо, а куда вы предлагаете их девать? Ведь кладбище возникло не на пустом месте, немцы еще в войну там 3 тысячи своих солдат похоронили. В ответ ветераны ВОВ заявляли: нам все равно, пускай хоть в Германию своих покойников забирают.
А потом мы с этими ветеранами проехали почти по всем воинским захоронениям в Германии – где русские солдаты покоятся. Эти кладбища еще со времен Первой мировой войны в идеальном состоянии, и даже во времена Гитлера за ними старательно ухаживали. Немцы ко всем могилам бережно относятся – и своим, и чужим. В Германский народный союз по уходу за воинскими захоронениями входит 1 миллион 300 тысяч человек, его структуры занимаются обустройством немецких военных кладбищ в 50 странах мира. В Сологубовке – в том числе, а в целом в России около тридцати сборных немецких военных кладбищ.
В общем, ветераны как увидели такое уважение к мертвому русскому солдату – сразу попритихли. Жители Сологубовки тоже со временем пообвык­лись, к приезжающим немцам относятся с вежливым равнодушием.
Я и до ребят-поисковиков постепенно донес: есть четкая христианская позиция по поводу поверженных врагов. Раньше как было – находят поисковики кости, видят, что немецкие: ага, гад-фашист, в костер тебя, чтоб следа не осталось. А я напомнил им – мертвые срама не имут. Эти души уже предстали перед Богом, и это он им – судья. Мы можем судить либо живого человека, либо преступную идеологию или режим. Но христианская этика гласит – нашел незахороненного, предай земле. По отношению к останкам любого человека надо быть милосердным.
Неужто сегодня еще можно определить, немец в земле лежит или русский?
Конечно. Есть остатки амуниции. Или такой момент – как зубные пломбы поставлены. У нас поисковики настолько уже опытные, что определяют даже просто визуально. Говорят – ну не наши кости, и все тут. Как правило, не ошибаются.

ХРИСТОС НАД ТАНКОВОЙ КОЛОННОЙ
Кто был вашим предшественником в сологубовском храме во время войны – знаете?
Предатель. Человек, на которого я уже собрал столько материалов, что пора писать книгу «История одного негодяя». Его звали Иван Амозов. Восстановив собор, я стал разыскивать его как героя: знал, что он служил во время войны священником в моем храме и вроде работал на партизан. А все оказалось наоборот. Амозов работал на фашистов, на СД, лгал и делал подлости каждую минуту и секунду своей низкой жизни. Он был не священник, а самосвят – самозванец, стучал на прихожан и на настоящих священников. В Гатчине жил весьма почитаемый протоиерей Александр Петров, он в открытую сказал, что Амозов самозванец, и поплатился за это жизнью. На совести Амозова прямые убийства и доносы, по которым убивали людей. В 1945 году его разоблачил СМЕРШ, он отсидел девять лет, но потом Сталин умер – и Амозов вышел по амнистии. Остальную жизнь стучал себя в грудь: что он ветеран войны, герой, выбивал привилегии. Добился реабилитации и умер с «чистой биографией». Собирая на него материал, я дошел до офицера ФСБ, занятого раскрытием архивов сегодня. На фамилию Амозов он откликнулся сразу: «Предатель, однозначно предатель!»
Ко мне обращалась женщина, которую Амозов крестил во время войны. И не ее одну! Она была в ужасе, узнав правду об этом негодяе, умоляла, чтобы я ее крестил снова.
Вы, конечно, перекрестили?
Конечно, нет. Перекрещивать – грех. Если даже мирянин соблюдает формулу крещения, оно уже считается состоявшимся. А тут вдобавок человек – если только Амозова можно назвать человеком! – получил приличную практику в одном из северных монастырей. У него требник в руках. Так что негодяй – не негодяй, но совершил все по уставу.
Что-то от присутствия черной души самозванца в сологубовском соборе сегодня ощущается?
Да вы что! Собор же восстановлен с нуля. Если там и есть незримое присут­ствие чьей-то души, то это душа бывшего солдата вермахта и прекрасного человека Андрея Блока.
Он окончил в Германии гимназию с богословским уклоном, а тут – «хайль Гитлер», Вторая мировая, всеобщая мобилизация. И зеленым юнцом Блок попадает в Грецию. Видит православный храм – и прямо в амуниции, с оружием, зная, что это категорически запрещено, топает внутрь. Грек-монах посмотрел на него, но ничего не сказал. А Блок стоит, разглядывая образа. «Вдруг, – рассказывал он мне впоследствии, – чувствую, смотрит на меня кто-то. Кручу головой по сторонам – никого. Поднимаю глаза: а из-под купола на меня Христос глядит. И этого взгляда я потом всю войну забыть не мог».
Блок прошел мясорубку Сталинграда, там ему раздробило ногу – пришлось ампутировать. И после войны отправился в православный монастырь на Афон: учиться писать иконы.
Когда он узнал, что в Сологубовке возле военного немецкого кладбища восстанавливают православный храм, то загорелся написать для него иконы и, пылая энтузиазмом, свалился мне на голову. У меня, заявил Блок, такие замечательные идеи! Мы с помощью этих икон покажем, что такое война. Нарисуем на образах взорванные танки, гибнущих людей! Он уже начал прорисовывать один такой сюжет: Спаситель выводит Адама и Еву из огня войны... Представьте, как это выглядело в каноническом иконописном стиле.
Я говорю: нет-нет, подумай, это же временные вещи, это уйдет вместе с нами. Напиши лучше обычные иконы. Долго мы с ним спорили. Он дед такой гонористый, но очень хороший. Мы с ним подружились, Блок стал часто наезжать в Россию.
Наконец мы договорились, что он возьмет лучшее, что на Афоне видел, и попробует повторить. И он на год засел за работу. Когда я увидел, что получилось, в ужас пришел. Блок взял совершенно неподъемную для него вещь – Синайского Христа. Но это же совершенно особенная икона во всей мировой иконописи! И вообще – он копировал архаичную икону, а в архаике уже изначально такие странные глаза у ликов, нарушенные пропорции. Блок это старательно повторил. Однако если в старых иконах эта странность отражала эсхатологическое ощущение талантливого художника – ощущение краткости времени, оставшегося до второго пришествия, то у Блока получилось непонятно. Какие-то встревоженные лики на щедро выложенном золотом фоне. Я спросил: зачем золота-то столько? А он: не беспокойся, у меня приятель золотых дел мастер. И очень довольный собой вернулся в Германию.
Я решил, что в храме это, конечно, не повешу. Сложил их в какой-то закуток и забыл. Но через год Блока разбил инсульт. И он, парализованный, диктует мне письмо: мол, ничего больше так не хочу в жизни, как увидеть свои иконы на стенах храма в Сологубовке. Жди, скоро приеду. Мне его стало очень жалко. Елки-палки, ну нельзя его обижать, придется устраивать потемкин­скую деревню. Сделали мы иконостас и выставили эти иконы в соборе на всеобщее обозрение.
Блока ввезли в храм в коляске. Он плакал от счастья, глядя на свои картины. Он вообще, на мой взгляд, душой был никакой не немец, а наш русский человек. Очень светло мы с ним тогда расстались. Вскоре пришла весть, что он скончался.
Сразу после его отъезда снять иконы рука у меня не поднялась. И как-то потихоньку стали мы на них молиться. Обвыклись и уже почти не замечали их странности. А потом началась зима – холодно в храме, так что в этот период в Сологубовке служб нету. По весне богослужения возобновились. Прихожане мне и говорят: ой, батюшка, а вы иконы за зиму все поменяли – новые красивые такие! Я удивился: ничего не менял. Ну как же, мы ж видим! Не было у нас раньше таких икон. Я говорю: «Это все те же иконы Андрея Блока. Просто вы на них молились, и иконы изменились».
У меня друзья – иконописцы в Со­ло­гу­бовку приезжают. Заходят в храм и вначале не могут сдержать улыбку. А потом походят-походят по храму и говорят: «Знаешь, оставь их. Они – живые. В другие храмы зайдешь: все четко выверено, тщательные такие прориси, но выглядит это как декорация – мертвые они. А у тебя живые». Да я и сам, когда молюсь на них сегодня, чувствую силу и благодать этих образов. Так и висит теперь блоковский иконостас в Сологубовке – победой христианского духа.

Текст: Дмитрий Лычковский, Ирена Полторак
Фото: Дмитрий Лычковский

Лекарство против морщин

В помещениях старинного здания, примыкающего к церкви на Шпалерной, отец Вячеслав Харинов хранит оружие, документы, амуницию, фляжки, ложки, котелки бойцов, защищавших самое кровавое место на земле – Невский пятачок. Средняя продолжительность жизни человека на нем была сутки и еще половинка.

Невский пятачок – клочок земли площадью 2 километра вдоль Невы и на 800 метров вглубь берега. Река в этом месте самая узкая. В сентябре 1941-го советские войска пытались отсюда прорвать только-только начавшуюся блокаду Ленинграда. Десант с правого – «нашего» берега – высадился на левый, но сумел захватить лишь полоску земли. После этого поселок Невская Дубровка на правом берегу превратился в накопитель: сюда с разных участков Ленинградского фронта непрерывно стекались полки, бригады, дивизии. Прямо под огнем сколачивались десантные батальоны и через кипящую от взрыва реку переправлялись на левый берег – удерживать любой ценой Невский пятачок.
Обратно мало кто возвращался. В день защитники плацдарма отражали по 12–16 атак противника. Непрерывно рвущиеся снаряды не оставили на нем ни травинки. Он полит кровью, усеян телами и перепахан взрывами так густо, что на протяжении шести десятков лет оттуда все достают и достают останки – и никак не могут злосчастный пятачок исчерпать.
– То, что мы нашли на Невском пятачке, доказывает, что мы воевали не числом и не умением, а именно духом. Потому что все немецкое – лучше, вплоть до фонариков, – говорит отец Харинов, отпирая ключами стеклянные шкафчики, за которыми бережно разложены пробитые пулями и покореженные взрывами экспонаты. – Даже алкоголь у них был гораздо разнообразнее: ликеры, шампанское, бренди, пиво, шнапс, минеральная вода. Это все найдено на немецких позициях. А у нас имелась только водка.
– Зато было ее, говорят, немерено.
– Просто так вышло, что на Бадаевских складах, горевших в самом начале войны, пострадало все, кроме алкоголя. Не хватало оружия, не хватало еды, а вот водки было много. Некоторые журналисты, увидев у меня тут все эти чекушки и полушки, уцепились за сей факт и давай расписывать, что в окопах пили много, пили вкусно и вообще только и делали что пили. Да ничего подобного! Алкоголь был не для эйфории: им согревались и раны обеззараживали. Вот совсем крохотные, почти одеколонные бутылочки, найденные на Невском пятачке: на них графитом подписано – водка. Когда лежишь в жиже из грязи, другого способа обеззаразить рану нет. Не было водки – поливали раны клюквянкой, сладкой настойкой.
Это реалии войны с драматическим подтекстом. Не хватало материала для оружия, поэтому использовали все, что было под рукой. Не было стали для противопехотных мин – их начали делать деревянными. Металлическую стружку закатывали в цементные оболочки и получали гранаты: оружие, конечно, смешное, но хоть какое-то. А вот, смотрите, уникальное оружие: бутылкомет и ампуломет. Стреляет бутылками и стеклянными шарами, наполненными зажигательной смесью – фосфатом серы.
– Почему вы назвали все это «Неизвестная война»?
– Потому что, собирая эти экспонаты, открыл для себя много ранее неизвестного. Например, что советское командование крайне пренебрежительно относилось к советскому солдату. На совести Сталина, в частности, то, что с 1942 года были сняты с довольствия похоронные медальоны. А ведь это единственная возможность узнать имя погибшего, если его нашли не сразу. Красноармейские книжки сгнивают в земле за первые две недели, тогда как пластмассовые медальоны дожили до наших дней. И сейчас зачастую мы устанавливаем солдата лишь по подписанным ложкам и котелкам. Порой там бывают нацарапаны целые истории: как, например, вот на этой фляге.
Этот парнишка, Кровлин Володя, попал на Невский плацдарм в восемнадцать лет. И ему на день рождения бойцы в качестве подарка дали фляжку спирта. С гравировкой, по которой можно увидеть, что через реку Неву на лодках, на плотах, по тросовой переправе люди переправлялись – видите эти стрелки? – в сторону деревни, вот она изображена. Подписано 29 сентября 1941 года.
Такими же юнцами, как погибший Володя Кровлин, были курсанты из школы военных водителей, расположенной в Царском Селе. Именно оттуда в Невскую Дубровку привезли однажды целый батальон. Их встретил политрук Александр Васильевич Щуров. Он сказал: «Ребята, блокада прорвана, вы слышите – гремят пушки на Синявинских высотах, это добивают фашистов. Но на той стороне несколько групп немцев еще шныряют по кустам, надо переправиться и их добить. Оружия не даю, оружия там много. Еды у меня тоже нет – извините. Но есть водка. Вот вам по бутылке на брата, и еще ящик я ставлю в лодку, чтобы согреться могли по пути и победу отпразд­новать. Ну давайте!»
И эти мальчишки, хлебнув водки вместо завтрака, с энтузиазмом начали переправляться. А немцы реку уже пристреляли. На середине Невы бедняги наверняка поняли, как их чудовищно обманули. И, высаживаясь на берег, уже сознавали весь ужас своего положения. Из 400 человек выжило человек десять, они и рассказали, что случилось.
– Зачем же вы фото Щурова храните здесь со всем уважением?
– Осуждать таких людей, как Щуров, наивно, это значит не понимать, что такое война. На совести каждого командира была гибель солдат. Щуров вначале командовал переправой на плацдарм и был вынужден находить слова, чтобы приободрить ребят, уходивших на тот берег и уже обреченных. Но в конце концов он ведь и сам оказался на этом пятачке...
Только через полвека, в 1991 году, поисковики раскопали блиндаж, где располагался штаб 330-го полка. Рядом с ними при раскопках стоял чудом уцелевший начальник штаба полка Александр Соколов – он сумел, будучи раненым, переплыть Неву между льдинами. За столько лет Соколов ничего не забыл и показывал – здесь должны быть мои сапоги, которые я оставил 26 апреля 1942 года, здесь должна быть печатная машинка, здесь должна висеть карта... И все это было найдено.
Но главное – в блиндаже были обнаружены 11 тел. Немцы, приближаясь, забросали штаб гранатами, однако все эти люди были уже мертвы – они застрелились, чтобы не попасть в плен. Поисковики восстановили их истории и их последние минуты.
Вот на схеме лежит майор Аграчов Борис Моисеевич, начальник санслужбы батальона. У него была возлюбленная, Оля Будникова, единственная девушка, которая ходила по траншеям не пригибаясь. Немцы в нее не стреляли, они любили ее за красоту. Ее папа, генерал Будников, погиб в августе 1941-го, и восемнадцатилетняя Оля добровольно ушла фельдшером на фронт, оказалась на пятачке. Там у нее была фронтовая любовь с майором Аграчовым. Уходя с пятачка, она подарила ему пистолетик системы «шмайсер», малюсенький такой, дамский, подарок отца. Сказала Аграчову – будут подходить немцы, станешь отстреливаться. Он сказал: ну знаешь, Оленька, это же бесполезное оружие, с такого можно только застрелиться. Пистолетик этот нашли возле майора Аграчова – он из него застрелился. В руке его лежала коробочка с запиской: «Оленька, прощай. Мы больше с тобой никогда не увидимся». Оля осталась жива и замуж не вышла.
– А что значит «уходя с пятачка» – оттуда ведь никто не мог уйти.
– Плацдарм продержался с сентября до конца апреля. За это время на нем было уничтожено несколько составов полка. Когда уже стало ясно, что пятачку вот-вот конец, немцы позволили всем женщинам уйти. Это тоже та правда, о которой хочешь не хочешь надо говорить. Немцы не стреляли: они ждали, пока женщины сядут на плоты и лодки и переплывут на правую сторону. Пятачок погибал геройски – и немцы относились к его защитникам с уважением.
И вдруг поисковики обнаруживают среди командования пятачка, в блиндаже, одну женщину. Она лежала под столом, в черном морском бушлате, две длинные косы. Для нас так и осталось загадкой, кто она и почему не ушла с пятачка. Но явно ей принадлежал сохранившийся в блиндаже вот этот флакон духов «Красная Москва».
А вот на этих нарах – командирское место – лежал принявший на себя командование комиссар Александр Васильевич Щуров. Он к тому времени уже получил многочисленные осколочные ранения в районе позвоночника. Людей под его началом оставалось совсем немного, человек 50. Они писали на простыне «Помогите», трясли этой простыней в сторону правого берега. Но правый берег ничего не мог сделать. Пятачок был обречен. А в районе 26–27 апреля вдруг звонок в блиндаж по прямому проводу. Звонит Жданов. Это вот считайте, как если бы сейчас сюда Путин позвонил. И говорит: «Товарищ Щуров, вам товарищ Сталин предлагает к 1 мая начать деблокаду Ленинграда, начать наступательные действия». В ответ, как гласит фронтовая сводка, раздался мат. Жданову тут же подхалимы сказали: «Не волнуйтесь, товарищ Жданов, это просто немцы подсоединились к проводу, это их происки. Щуров не может так отвечать». Но отвечал именно Щуров – он лежал уже почти обездвиженный и только с помощью мата мог выразить, что он думает по поводу правого берега, который их фактически кинул. Там лежат наушники, вот через них он и послал Жданова.
Хотя в апреле 1942 года немцы выбили русских с Невского пятачка, в сентябре Красная армия туда вернулась и удерживала плацдарм уже до февраля 1943 года, когда он наконец соединился с коридором, проложенным Ленинградским и Волховским фронтами во время боев за прорыв блокады. Все это опять сопровождалось немыслимыми потерями, когда командиры правдами и неправдами посылали людей на смерть и сами гибли там же. 250 тысяч пало в битве за Невский пятачок. Это цена обороны Ленинграда и это, по мнению Жукова, цена в известном смысле операции под Москвой. А значит, от этого зависела и судьба Отечественной войны, а значит – и судьба Второй мировой.
Я не берусь никого судить. Я просто собираю то, что земля сама принимать порой не хочет и выталкивает на поверхность – составляю музей неизвестной войны.

Текст: Ирена Полторак Фото: Дмитрий Лычковский

Получи, фашист, гранату!

Более четырех десятков покушений на Гитлера известны в подробностях: показания свидетелей, полицейские протоколы, воспоминания тех, кому удалось выжить. А в целом случаев, когда земное бытие фюрера могло прерваться по чьему-то умыслу, насчитано около трехсот. Люди разного сословия, разных взглядов, движимые разными мотивами, на протяжении всего существования Третьего рейха предпринимали попытки уничтожить кровавого диктатора. Хотя бы даже и ценой собственной жизни.

Убить мерзкую тварь
Неверно считать, что с момента прихода Гитлера к власти 30 января 1933 года вся немецкая нация была поголовно ослеплена и заморочена. Отнюдь! Немалое количество людей сознавали, в какую пропасть влечет Германию этот «придурковатый ефрейтор», как называл его сподвижник, глава штурмовиков Эрнст Рем. «Адольф подл и вероломен, – открыто заявлял он. – Он нас всех предаст». Наверняка Рем вспомнил это пророчество, когда ему был вручен в приказном порядке револьвер с многозначительно оставленным единственным патроном…
Другой гитлеровский соратник по национал-социалистической партии, возглавивший вместе с фюрером знаменитый «пивной путч», боевой генерал Эрих Людендорф, послал телеграмму Гинденбургу, престарелому президенту Германии: «Назначив Гитлера канцлером рейха, вы отдали нашу священную германскую отчизну одному из величайших демагогов всех времен. Я предсказываю вам, что этот злой человек погрузит рейх в пучину и причинит необъятное горе нашему народу. Будущие поколения проклянут вас в гробу».
Если такое приходило в голову сподвижникам Гитлера, то как должны были ненавидеть его остальные. С каждой новой волной коричневого террора личных противников у него становилось все больше и больше. Засел в эмиграции и регулярно подсылал убийц к фюреру Отто Штрассер, создатель «Черного фронта». Его старший брат некоторое время был заместителем Гитлера, но потом стал слишком опасным соперником в борьбе за власть, за что и поплатился жизнью. Отто горел желанием отомстить.
Наблюдая, с каким агрессивным упор­ством тащит фюрер Германию в войну, планировали свои покушения генералы вермахта, всегда питавшие ненависть боевых офицеров к этому штатскому необразованному выскочке. Их самым громким провалом станет взрыв чемоданчика в «Волчьем логове» в июле 1944 года, при котором фюрер будет всего лишь легко ранен. А ведь первое покушение эта группа затевала еще в преддверии войны!
«Люди, которые желали спасти Германию, тайком клали адские машины в форме бутылок со шрапнелью рядом с сиденьем фюрера в его автомобиле, – резюмирует историк Вилль Бертольд в своей книге «42 покушения на Адольфа Гитлера». – Пытались взорвать его спецпоезд, замаскировав покушение под железнодорожную катастрофу. Хотели застрелить Гитлера из винтовки с оптическим прицелом на параде, устроенном в честь его 50-летия. Еще до войны был подготовлен офицерский ударный отряд силой в целую роту, чтобы убить злодея вместе с его личной охраной в берлинской импер­ской канцелярии во время спровоцированной стычки. В штабе группы армий «Центр» на Восточном фронте офицеры в высоких чинах были готовы во время застолья с ним совершить коллективное убийство своего верховного главнокомандующего. В других случаях планировалось расстрелять самолет Гитлера в воздухе с истребителя. Начальник Генерального штаба сухопутных войск генерал-полковник Франц Гальдер, отправляясь на доклад к Гитлеру, однажды прихватил с собой пистолет, чтобы застрелить его наедине, а издавна обласканный фюрером министр вооружения и боеприпасов Шпеер обдумывал план удушить его газом в бункере имперской канцелярии, чтобы не допустить полного уничтожения Германии».
В общем, среди покушающихся на фюрера были люди известные и просто из толпы, военные и штатские, пасторы и атеисты, дилетанты и профессионалы. Но довести свои намерения до конца не удалось никому.
Это тем более странно, что в качестве объекта покушения Гитлер, казалось, всегда являлся легкой добычей. Личность истерическая, он не желал отказываться во имя безопасности ни от одной из своих привычек.
Гитлер ни за что не соглашался пересесть в бронированные машины, поскольку любил высокоскоростные. Мог запросто велеть остановить автомобиль и выйти посреди толпы, чтобы совершить демонстративный популистский жест: погладить по голове ребенка, пожать руку восторженному старцу. Длинно выступал на многолюдных митингах – с трибуны или балкона: идеальная цель для снайпера. Весь германский народ знал любимые заведения фюрера – вроде мюнхенской чайной «Карлтон», берлинского кафе «Зимний сад» или террас отеля «Дреезен» в Бад-Годесберге. Был случай: эти террасы оказались забиты посетителями до отказа – и чересчур ретивый эсэсовец из команды сопровождения приказал очистить их от публики. Гитлер тут же потребовал, чтобы пришедшие на кофе завсегдатаи возвратились, и уселся среди них с демонстративно скромным видом.
Проводя разведку по заданию Сталина или английского правительства (с целью грядущего покушения, разумеется) советские и британские агенты только диву давались, насколько подставляется этот бесноватый избранник судьбы. Его служба безопасности даром что была многочисленна, но выказывала своих охранников полными лопухами. Многим железнодорожным служащим было заранее известно, когда к обычному экспрессу будет прицеплен личный салон-вагон фюрера. Не секретом являлось, когда взлетит самолет фюрера, время полета и место посадки. Став рейхсканцлером, Гитлер все чаще делал выбор в пользу самолета. Потому что едва просачивалась весть, что автоколонна фюрера проследует по определенному маршруту, бургомистры всех деревень на пути следования выходили на дорогу с народом, дабы попривет­ствовать кумира. И чтобы он не пронесся с ветерком мимо, ставили поперек проезжей части телеги с навозом, заставляя кортеж остановиться. Чем не удачная минута для покушения?
Те же самые привычки остались при фюрере и во время войны. Играя в триумфатора, Гитлер разъезжал в автомобилях с открытым верхом по разгромленным им городам Европы, хвастливо заявляя: «Я знаю, что не умру прежде, чем будет выполнена та историческая задача, для которой меня предназначило Провидение».
Ряд покушений так и остался без авторов. До сих пор неизвестно, например, кто отравил обед в отеле «Кайзерхоф», принесенный Гитлеру и членам его штаба в январе 1932 года. Но вместо фюрера тогда чуть не умер – еле откачали! – его адъютант Брюкнер. Гитлер же, и без того умеренный едок, в тот раз вообще почти не прикоснулся к пище и ощутил лишь легкое недомогание.
Однако были покушения, авторы которых известны, но несправедливо затерялись в истории. Упорство, с которым они пытались очистить мир от осатаневшего психопата, отмечено большей частью лишь полицейскими протоколами да учеными-специалистами. Дела Иоганна Георга Эльзера и Мориса Баво – из их числа.

Пистолет к празднику
По меньшей мере два человека, не подозревавшие о существовании друг друга, но бредившие одной идеей – убить Гитлера, оказались на улицах взбудораженного празднеством Мюнхена 9 ноября 1938 года. В этот день отмечался юбилей мюнхенского пивного путча, 15 лет назад возвестившего о восхождении зловещей звезды нацизма. Столицу Баварии захлестнул возбужденный людской поток. Желающим поглазеть на торжественное шествие и традиционный проезд фюрера в открытой машине сдавались по хорошей цене места у окон на центральной улице, для почетных гостей сооружались специальные трибуны. Торжественный барабанный бой из уличных репродукторов и бравурные марши оркестров гитлерюгенда взвинчивали публику.
Студент-теолог из Швейцарии, 21 года от роду, сжимая в руке с трудом раздобытый билет на трибуну напротив церкви Святого Духа, с заряженным пистолетом, укрытым под полой пальто, вышел из отеля рано утром и, множество раз остановленный патрулем для проверки документов, наконец нашел свое место на пустых пока скамейках. Отсюда хорошо просматривался участок на расстоянии выстрела, по которому фюрер пройдет медленным шагом в окружении нацистских бонз, пока барабаны будут отбивать траурный марш по погибшим путчистам. И он, Морис Баво, выполнит свою миссию – застрелит этого новоявленного язычника, который подвергает христианские конфессии гонениям.
В это же самое время Иоганн Георг Эльзер, 46-летний плотник и часовой мастер из немецкого города Кенигсбрунн, педантично обходил места, где Гитлер обычно отмечал праздник в узком кругу. Он прикидывал, куда можно было бы поместить бомбу, которую еще предстоит сделать. Чтобы ровно через год, во время празднования следующей годовщины путча, взорвать к чертовой матери главарей нацизма – Гитлера с Герингом и Геббельсом в придачу, толкающих немецкий народ в бездну. Эльзер зашел в пивную «Бюргербройкеллер» – здесь фюрер ежегодно 8 ноября выступает перед ветеранами с торжественной речью. И – удача: рядом с кафедрой для выступления возвышается колонна, поддерживающая потолок. В нее-то и можно заложить бомбу. А пока не мешает выпить кружку пива и обмозговать все неспешно и обстоятельно.
В распоряжении Эльзера был целый год. В распоряжении Мориса Баво оставалось не более часа – возбужденный народ заполнял трибуну. Стало совсем тесно, сосед так прижался к его боку, что, если бы не всеобщий ажиотаж, понял бы, что наткнулся на пистолет. Морис похолодел. Но тот был слишком увлечен происходящим – штурмовики уже встали в оцепление, со стороны площади Мариенплац все отчетливей доносился волнообразный истеричный ор сотен глоток – толпа приветствовала кортеж и передавала эстафету дальше.
«Только бы удалось!» – стучало в голове Мориса. По правде говоря, стрелок из семинариста был никудышный. Всего за три недели до того он купил «шмайсер» калибра 6,35 – дамский пистолет, который заряжался пятью патронами и имел небольшую дальность. Будущий богослов оружия раньше в руках не держал и деньги на пистолет и патроны выделил из очень скудной суммы, украдкой взятой из родительских невеликих сбережений. Кроме десяти патронов «для дела», он приобрел еще несколько десятков штук, чтобы обучиться стрельбе, и, отстреляв их на пустыре, почувствовал себя полностью готовым к великой миссии – устранению изверга рода человеческого.
До сих пор Морису Баво везло – он не подозревал об этом. Уже два доноса лежали в полиции: один – от родственников, к которым он нежданно свалился из Швейцарии, другой от квартирной хозяйки в Берлине, где он остановился, рассчитывая добраться до Гитлера. Доносы затерялись до поры до времени в грудах подобных – в атмосфере всеобщей подозрительности все стучали на всех. Морису удалось отследить передвижения Гитлера, и он вслед за фюрером прибыл в Мюнхен, надеясь, что это конечная точка пути. Здесь студенту пришлось проявить недюжинную настырность, чтобы добыть билет на трибуну. Чиновникам он представился корреспондентом западношвейцарских газет, произнес речь во славу фюрера, и – хотя Баво не владел немецким – «журналист»-иностранец стал обладателем заветного билета на место в первом ряду, с которого удобно сделать прицельный выстрел.
И вот он близок, этот миг. Колонна приближается, люди на трибуне кричат как безумные, взбираются на скамейки. Морис видит тех, кого знает по газетным фотографиям: Геринг, рядом Гиммлер. А вот и сам Гитлер. Но они почему-то идут не посередине улицы, как должно было быть, а держатся противоположной стороны, для его пистолета – на расстоянии почти недоступном. Как будто сатанин­ским своим нюхом чуют опасность. Все же Баво собирается выхватить «шмайсер» и выстрелить наудачу, но в этот момент штурмовики в заградительной цепи вскидывают руки в нацистском приветствии и полностью перекрывают обзор. Кинуться к фюреру якобы в экстазе и застрелить в упор? – не прорваться сквозь плотную цепь штурмовиков. Морису остается тупо смотреть, как его цель неумолимо отдаляется…
Баво не оставил своего намерения и попытался проникнуть к Гитлеру на аудиенцию по подложному письму. Ему это не удалось, хотя и подозрения он нигде не вызвал. Тогда он решил вернуться в Швейцарию, но на билет до границы не было денег. Кондуктор обнаружил «зайца». Железнодорожная полиция передала иностранца в гестапо. Обыск дал ошеломительный результат: террорист-дилетант и не подумал избавиться от заряженного пистолета и фальшивого письма – так и носил в кармане. Не составило труда проследить задним числом все передвижения швейцарского студента: в мюнхенском отеле он легкомысленно оставил свои бумаги и патронные гильзы, в полиции обнаружились доносы на него, открылось его настойчивое желание проникнуть к фюреру.
Материалы следствия разбухали день ото дня. Притом что полный инфантилизм и непрофессионализм Баво во всех действиях – начиная выбором оружия и кончая оставленными всюду уликами – ни у кого не вызывали сомнения, – дело приняло крутой оборот. Со дня прихода Гитлера к власти 30 января 1933 года все попытки покушения на него (а они следовали одна за другой) были объявлены «секретным делом имперской важности». Пожалуй, лишь люди группы судового плотника Карла Луттера, замыслившие одними из первых взорвать рейхс­канцлера, были выпущены из тюрьмы, поскольку ни оружия, ни взрывчатки, ни документов не было найдено. Однако их делом тогда, в 33-м, занималась полиция. Это уже потом все покушения на фюрера перешли в руки гестапо – оно своих жертв не отпускало.
Швейцарский студент находился еще в тюрьме в ожидании суда, когда наступило 8 ноября 1939 года – день, к которому целый год Иоганн Георг Эльзер готовил свою бомбу для Гитлера.

Срочно требуется динамит
Любивший все делать основательно, Эльзер не зря дал себе год на подготовку. Сам механизм взрывного устройства для часового мастера трудности не представлял. Проблемой были два вопроса: где раздобыть взрывчатку и как заложить бомбу в колонну в зале пивной.
Эльзер немало удивил окружающих, когда оставил работу в столярной мастерской и сменил свой квалифицированный труд на тяжкую участь чернорабочего каменоломни. Кому бы пришло в голову, что вознаграждением за изнурительное перетаскивание камней и мизерное жалованье служит доступ к динамиту. После взрывных работ там иногда валялись неиспользованные взрывные патроны – Эльзер незаметно собирал часть из них и уносил домой. Он подобрал ключ от склада, и его добыча стала постоянной. Однако ж он брал немного, чтобы хищение не открылось. На то, чтобы собрать нужный запас взрывчатки – а он его загодя тщательнейшим образом рассчитал, понадобилось длительное время.
Идея, овладевшая часовым мастером, была проста: Гитлер ведет страну к войне, война – это погибель для Германии и ее народа, монстра надо остановить. С приходом нацистов к власти жизненный уровень Эльзера и его окружения понизился – это тоже был один из поводов задуматься над положением страны. Настроенный на активное действие, он некоторое время относил себя к сторонникам Союза красных фронтовиков – Ротфронта, но так и не стал членом организации.
Этот невысокого роста, заурядного вида малообразованный человек привык полагаться только на себя, был одиночкой во всем, даже в личной жизни – в свои сорок шесть так и не женился, три сестры и брат вполне заменяли ему соб­ственную семью. С тех пор как он принял опасное решение, было даже удобно, что не перед кем отчитываться в своих действиях.
А действия могли показаться странными: в свободные дни он стал часто наезжать из своего Кенигсбрунна в Мюнхен, там захаживал в пивную «Бюргербройкеллер». Надо было обмерить колонну, сфотографировать ее со всех сторон. Он терпеливо выждал момент, когда зал для торжеств будет пуст, однако когда он вернулся в помещение для посетителей, фотоаппарат привлек внимание, и пришлось сделать групповой снимок – с официантками. Он в тот же день уничтожил фотографию, чтобы не стала уликой, не в пример швейцарскому студенту, о котором, впрочем, Эльзер не ведал.
Не мог знать и даже не догадывался кандидат в убийцы фюрера, что он не одинок в своих помыслах и действиях. В те самые дни, когда Мориса Баво постигла неудача, бывший соратник Гитлера Отто Штрассер, бежавший из страны, когда кровавый диктатор принялся за «своих», стал засылать в Германию нацеленных на убийство фюрера людей и взрывчатку. В эмиграции Штрассер создал Союз революционных национал-социалистов, более известный под названием «Черный фронт». Одним из первых его актов должен был стать взрыв бомбы близ трибуны с фюрером на имперском партийном съезде в Нюрнберге, где предстояло грандиозное шоу нацистов с массовым шествием, воздушным и танковым парадами, музыкой Вагнера и завораживающими публику невиданными световыми эффектами. Эмиссары Штрассера, один за другим бравшиеся взорвать или застрелить Гитлера – Гельмут Хирш, Карл Гофман, Эрих Шульц, Вильгельм Тош, – могли предвосхитить Эльзера – если не на съезде, то во время другого нацистского сборища. Но этого не случилось – каждый из них попал в гестапо. Все они, как и Морис Баво, были казнены.
Эльзер не знал о «конкурентах», а если бы и знал, то работу бы свою не прекратил. Казалось бы, долгий труд мог остудить энтузиазм начинающего бомбиста, тем более что задумал он убийство фюрера в одиночку и некому было его накручивать. Да и не перед кем было бы оправдываться, отступись Эльзер от своего плана. Но он упрямо, рискуя ежечасно, ежеминутно, претворял в жизнь свой замысел, как будто сам стал частью адской машины, неумолимо заведенной на назначенный день.

Ремесленник смерти
Еще в годы экономической депрессии, когда Эльзер работал на заводе, ему, бывало, приходилось получать зарплату продукцией собственного производ­ства – часовыми механизмами. Тогда он наловчился встраивать эти механизмы в самодельные корпуса самых причудливых форм. Так что смонтировать на деревянной доске взрыватели с двумя – для подстраховки – самоконтролирующимися часовыми механизмами труда не составило. Сложнее было провести пробные взрывы, пришлось устроить их во фруктовом саду отца. Экспериментатор постарался обустроить «полигон» так, чтобы взрывы вышли приглушенными, но все же расспросов в доме не избежал, еле выкрутился.
Еще труднее оказалось объяснить родне, с чего бы это он решил распродать все свое нехитрое имущество, в том числе такую нужную вещь, как велосипед, и даже любимый инструмент – контрабас. Но ему нужны были деньги – он собирался переехать в Мюнхен, чтобы претворить в жизнь вторую часть плана: заложить взрывное устройство в колонну. В начале августа в самодельном деревянном чемодане с двойным дном он перевез смертоубийственный груз в столицу Баварии.
Здесь Эльзер снял квартиру и вновь наведался в «Бюргербройкеллер». Предстояло сделать, казалось бы, невозможное. Каменная колонна (в зале, у всех на виду) была покрыта деревянной обшивкой. Прежде чем выдолбить нишу для взрывного устройства, следовало вырезать часть обшивки и заменить ее дверцами из того же материала, которые бы не только легко открывались, но в закрытом состоянии плотно примыкали друг к другу, создавая впечатление нетронутой обшивки. У мастера были золотые руки, он умел делать все, в том числе ювелирно подгонять детали. Но как работать в пивной, днем заполненной посетителями, ночью – на замке и под охраной?
Эльзер разведал ходы и выходы и сделал пробную вылазку. В восемь вечера он зашел в «Бюргербройкеллер» поужинать. Затянул трапезу до десяти, затем, расплатившись, пошел в гардероб, оттуда в пока не запертый зал с колонной. Из зала лестница вела на галерею, в конце которой находилась подсобка, отделенная легкой перегородкой. Здесь, среди пустых картонных коробок, он стал ждать ухода последнего посетителя и официанток. Затем в зал вошла продавщица сигар: каждый вечер в это время она кормила кошек, которые уже нетерпеливо поджидали ее. Наконец эта женщина заперла двери, и все стихло.
Теперь Эльзер мог спуститься в зал и приступить к работе. Он переоделся в рабочую одежду, принесенную с собой, карманный фонарик прикрыл синим носовым платком, разложил инструменты. Нишу следовало сделать в самом низу колонны, работать пришлось на коленях, сильно согнувшись. Где-то около трех часов ночи он почувствовал – больше не выдержит, на сегодня – все. Тщательно замаскировал следы своего труда так, чтобы никто ничего не заметил, и вернулся в подсобку. Подремывая на стуле, он дождался открытия пивной и первых посетителей. Спрятал инструменты и рабочий костюм в подсобке, спустился с галереи и, никем не замеченный, ушел, унося с собой строительный мусор.
Эльзер стал завсегдатаем «Бюргербройкеллера». Официантки здоровались с ним и знали, что, кроме одного дешевого блюда и бокала пива, он ничего не закажет, в одиночестве поужинает, почитает газету и незаметно исчезнет. Никто не видел, как он поднимался на галерею и прятался в подсобке. Однако не всегда все сходило гладко. Однажды его учуяли собаки, охранявшие дом. Они ворвались в зал через цокольный этаж и заполошно облаяли ночного посетителя. Эльзер сам не понял, как удалось ему успокоить лохматых сторожей и выдворить их. В другой раз, уходя с галереи рано утром, он столкнулся с дворником, убиравшим сад при пивном зале. С 1 сентября, дня нападения Германии на Польшу и начала Второй мировой войны, в «Бюргербройкеллере» обосновалась дружина ПВО. По ночам они, громко разговаривая, пили пиво и кофе в задней кухне пивной. Пару раз, уходя, он столкнулся с ними. Но никто не обратил на него внимания.
Чтобы выдолбить нишу, приходилось пускать в дело дрель, зубило, коловорот. К счастью, каждые десять минут в санузлах с шумом спускалась вода. И он приспосабливал ритм своего труда к этой «глушилке». А в тишине прислушивался, не войдет ли ночной сторож с ручным фонарем. Когда наконец, работая из ночи в ночь, он приготовил нишу, оказалось, что взрывное устройство в нее не помещается.
Чтобы довести смертоносное изделие до нужной кондиции, понадобилась столярная мастерская. В чужом городе. Для работы вдали от чужих глаз. Но Эльзер был уже в таком состоянии, когда лбом стены прошибают. Так, в невероятно тяжком труде и страшном психологическом напряжении он приблизился к дате, на которую самоотверженно вкалывал ровно год.

Дьявольское наваждение
21 час 20 минут 8 ноября – за неделю до этого рокового момента Эльзер поставил на точное время оба часовых механизма, пустил их в ход и поместил в нише. Приложил ухо к колонне и проверил, не слышно ли тиканья, но он так тщательно изолировал дупло в колонне звукопоглощающими материалами, что ни звука изнутри не доносилось. Взрыватель он принес позже, за два дня до назначенного срока. Не сразу удалось вставить его – в зале гремел бал, молодые люди кружились в танце вокруг колонны, не подозревая о ее жуткой начинке. Только после полуночи, когда праздник кончился, Эльзер придал адской машине завершенный вид – с 6 ноября смерть, назначенная Гитлеру, начала обратный отсчет времени: осталось 40 часов… 36… 28…
Дальнейшие свои действия Эльзер давно продумал. Он поедет на родину, в городок Констанц, оттуда до Швейцарии рукой подать. За границей он окажется еще до взрыва. Он был уже на полпути к Швейцарии, когда в голову полезло: а все ли он сделал точно, не забарахлит ли механизм. Дьявольское наваждение. И Эльзер, отдавая себе отчет в том, что подвергается нешуточной опасности, все же вернулся назад. 7 ноября, накануне покушения, поздно вечером он вновь пробрался в зал «Бюргербройкеллера» и убедился: оба часовых механизма в полном порядке. Пришлось переночевать в подсобке, и только утром того дня, который должен был стать последним днем фюрера, Эльзер выехал из Мюнхена в направлении Швейцарии. Когда он добрался до границы, в зале «Бюргербройкеллера», под завязку забитом ветеранами, Гитлер начал свою торжественную речь.
В этот день все шло не как обычно. И речь была скомканной, и сам фюрер имел вид чуть ли не загнанный, даже его знаменитые паузы были не столь эффектны. Восторженная аудитория ничего не замечала. Оратора прерывали экзальтированные вопли и шквал неудержимых аплодисментов. Он кончил речь как-то неожиданно, вдруг и, лишь только грянул национальный гимн, торопливо двинулся к выходу. В 21 час 07 минут он покинул зал. До взрыва оставалось 13 минут.
Никогда еще фюрер не уходил после речи без того, чтобы не оказать уважение «старым борцам» – принять участие в дружеской пирушке. Этот раз был исключением, и у оставшихся в зале было всего 13 минут, чтобы ощутить разочарование и обиду. А потом шарахнуло. На ораторскую трибуну обрушились кубометры обломков. 63 раненых и увечных, шесть убитых. Только среди этих шести не было того, для кого бомба предназначалась. Впоследствии Гитлер сказал: «У меня было какое-то странное чувство. Я сам не знал, что именно гонит меня прочь из «Бюргербройкеллера».
Эльзера взяли при нелегальном переходе границы за полчаса до взрыва, потрясшего Германию. Возможно, никто не связал бы нарушителя с покушением, если бы у него не нашли открытку, на которой красовался… «Бюргербройкеллер». Гиммлер орал, бушевал и долго отказывался поверить, что такой громкий взрыв – дело рук не могущественных британских спецслужб, а одинокого технически высокоодаренного плотника, ненавидящего нацизм.
Эльзер прошел все круги ада: гестапо – пытки – концлагерь. По приказу фюрера ему сохранили жизнь для показательного процесса после войны. И только когда американцы уже подступили к Дахау, 5 апреля 1945 года коменданту концлагеря поступило указание незаметно уничтожить Эльзера, изобразив его жертвой налета вражеской авиации.

Заговоренный и приговоренный
Громкое покушение сорвало планы оппозиции, в те же дни готовящей убийство Гитлера и государственный переворот. Но заговорщики и одиночки не оставляли свои попытки.
Три офицера штаба главнокомандующего войсками на западе – ротмистр граф фон Вальдерзее, майор Александер фон Фоссе и капитан граф Шверин фон Шваненфельд сговорились коллективно расстрелять Гитлера на параде победы в Париже, а если не выйдет, убить гранатой в отеле. И что же? Прибыв в аэропорт Ле-Бурже, фюрер устремился к бронированному «мерседесу», молниеносно промчал вместе с эскортом через Триумфальную арку, наскоро оглядел Оперу, Лувр, Эйфелеву башню, в Доме инвалидов велел запечатлеть себя у усыпальницы Наполеона и вернулся в аэропорт, отказавшись от парада.
После нескольких неудавшихся покушений штабс-офицеры приготовились пожертвовать собой – взорвать себя вместе с Гитлером при демонстрации нового оборудования и военных трофеев в Цейхгаузе. Взрывное устройство начальник разведывательного отдела штаба барон фон Герсдорф спрятал в левом кармане шинели. Когда при появлении фюрера все вскинули правую руку в приветствии, барон левой незаметно включил механизм. Тот должен был сработать через десять минут. Но Гитлер, который обычно рассматривал экспонаты не менее получаса, на этот раз мчал как угорелый, умудрился обежать выставку ровно за две минуты и выскочил из здания. И обескураженный Герсдорф бросился в туалет, чтобы успеть обезвредить готовую рвануть бомбу.
Лишь один раз покушение, казалось, настигло намеченную жертву – 20 июля 1944 года, когда полковник граф Шенк фон Штауффенберг оставил смертоносный портфель в ставке «Волчье логово». Но кто-то переставил досадную помеху, и тот, кому предназначалась щедрая порция взрывчатки, отделался лишь испугом и легким ранением.
«Я никогда не паду от чужой руки», – горделиво заявил однажды Гитлер. В этом он оказался прав. Истеричному претенденту на мировое господство суждено было дожить до позорного конца и самому направить на себя дуло пистолета.

ТЕКСТ: Лина Дорн

Фигня чистой воды

Почему плоды опунции вульгарис – здоровенного кактуса, растущего вдоль обочины, на Сицилии называют индийской фигой, трудно сказать. У сицилийцев смутные знания о краях, которым не повезло оказаться близко к такому пупу земли, как их остров. Возможно, далекая Индия видится из Средиземноморья негостеприимной страной, где живут люди, у которых одной лишь колючей фиги и допросишься. По-другому не объяснить, отчего из опунции на Сицилии делают напиток, который сами сицилийцы не пьют.

Плоды опунции вульгарис лежат неприкаянно на полках сицилийских универмагов, непонятно кому адресованные. Какая домохозяйка будет так глупо тратить деньги, если индийская фига растет на острове на каждом шагу: в том числе и у задней стенки того самого универмага.
Куда бойчее торгуют опунцией уличные продавцы, располагающиеся с товаром близ гостиниц в расчете на туристов. Расчет этот верен. Заметив грубо сколоченные ящики, в которых, словно ежики, пораженные оспой, лежат ощетинившиеся желто-розовые плоды, туристы (если это не израильтяне, не испанцы и не прочие южане) замедляют шаг и выворачивают шею. На их лицах написано: неужели это едят?
На детский интерес продавец клиента и ловит. Он предлагает ящик за 5 евро. Ушлый русо туристо, откинув облико морале, показывает, что его на мякине не проведешь и предлагает 4. Продавец соглашается отдать за 3, но с условием, что будут куплены сразу пять ящиков. На этом любой, хоть самый жадный турист обычно ломается: даже на отдыхе, даже при такой халяве съесть пять ящиков колючек решительно невозможно.
Но один ящик на пробу он все же берет.
Щупая на ходу ближайший фрукт – а спелый ли (как будто он в силах это понять), турист понимает, что попал. Мясистый плод покрыт микроскопическими иголками, которые охотно перебегают жить на чужие ладони. Вытащить невидимые колючки можно только пинцетом, только при свете мощной лампы – чему и посвящается обычно первый вечер после покупки индийской фиги.
И все-таки коллективная дегустация экзотического фрукта (в номер созываются соседи, земляки и соседи земляков) должна скрасить эти мелкие неприятности. Хотя вкус у индийской фиги, прямо скажем, не нектарный. Завязывается дискуссия. Одним ее участникам опунция напоминает смесь алоэ и незрелого киви, другим – перезревшие огурцы, смолотые с крыжовником.
Чтобы отстоять свою точку зрения, каждый из присутствующих, матерясь в адрес колючек, без которых плод не разделать, и косточек, дробящих зуб, съедает по три-четыре фиги. А виновник дегустации на спор съедает даже восемь. После чего в номере появляется гид из местных и холодно осведомляется: надеюсь, никто не ел этой дряни в количестве больше двух? Гарантирую многодневный запор!
Столь интересные качества индийской фиги не мешают сицилийским заводам производить из нее варенье и ликер в крупных объемах. Сами они эти деликатесы не пьют и не едят – но иностранцы с севера неизменно делают на этикетку со смешным плодом охотничью стойку. Туристы убеждены, что это «типико сичилиано», а продавец не идиот, чтобы их разубеждать. Он даже готов поддержать профессиональный разговор и объяснить, что на ликеры идут только спелые фиги цвета бианко, тогда как для варенья лучше взять россо – недозрелые. Он покажет в красках и лицах, как опунции вначале околачивают веником, чтобы большая часть колючек опала, но даже после этого коварный плод собирают исключительно в перчатках. В общем, продавец на многое пойдет, чтобы всучить туристам бутылку стоимостью 15 евро с тягучим напитком бурого цвета. И баночку варенья – в тон.
С какой радости кактусовый ликер стоит такие деньги – загадка. Культивировать опунцию вульгарис незачем, она и так норовит сорняком заполонить любое свободное пространство, не требует ни полива, ни ухода, растет хоть на камнях, хоть на песке. Будучи привезенной когда-то испанцами из Мексики, опунция вульгарис молниеносно и без помощи фермеров освоила все южные страны, от Канар до Израиля, от Греции до Индии.
Приготовление ликера из опунции – процесс банальный и несложный. Лишенную косточек мякоть несколько месяцев вымачивают в спирте, полученную смесь фильтруют и, конечно, сильно подслащают. Не только потому что сахар – это консервант, но и потому что сама по себе индий­ская фига довольно безвкусна. Еще его крепко подкрашивают карамелью – потому что плоды опунции вульгарис полупрозрачны и почти бесцветны. В итоге от сути этого странного фрукта остается не так уж и много.
Впрочем, разве туристы покупают кактусовый ликер ради того, чтобы его пить? Для этого лучше брать граппу или очень неплохие сицилийские вина. Кактусовый ликер покупают, чтобы дарить родственникам и друзьям – мол, помнили о вас даже на отдыхе, даже в дальних странах, и вот какое диво вам прикупили. Так что бутылке за 15 евро с приторным содержимым все равно судьба стоять нетронутой за стеклом в буфете, свидетельствуя, какое в доме изобилие. Ну вот все у нас есть! Включая фигню чистой воды.

Текст: Евгений Азарин Фото: Дмитрий Власов