2 апр. 2007 г.

Юрий Степанов: «Придумаешь мир появятся жесты»

У актера Юрия Степанова ролей в кино много, но самых известных – две: вор-рецидивист из сериала «Штрафбат» и следователь из фильма «Гражданин начальник». Внешне спокойный, внутри взрывной, очень закрытый, экономный на слово «штрафбатовский» зэк характером списан с самого актера Степанова, сибирской закваски мужичка. Ну а неподкупный, ни перед кем не гнущийся «гражданин начальник» нутром – вылитый отец Степанова. Только если киношный персонаж в битве с ворами и расхитителями победил, то у Степанова-старшего вышло иначе: расхитители его убили. Выходит, искусство справедливее, чем жизнь. Оно дает надежду. А актер Степанов, как ни пафосно звучит, этой надежды вестник.

ОДНИМ ЛЕСНИКОМ МЕНЬШЕ
Человек богемной профессии родился в медвежьем углу – в сибирском поселке, сотни километров от Иркутска. В детстве был порот неоднократно: папа, директор совхоза, спрашивал со своих строже, чем с чужих.
«Я с детства и плотничать умею, и в пчеловодстве разбираюсь, и тракторист отменный. Пока учился в Иркутском театральном училище, подрабатывал каменщиком, плотником, трактористом».
Талант – что, как прыщ, может вскочить на любом носу – назревал заметно, давая себе выход в кружке самодеятельности при Доме культуре. Но Юриному суровому родителю и в голову не приходило, что это баловство станет сыну профессией. Даже учебу в театральном училище он счел подростковой выходкой и резюмировал, осматривая красный, с отличием, диплом: «Успокоился? Теперь делом пора заняться». Степанов-старший мыслил, что сын станет охотоведом или лесником. А Юрий уехал в Москву, в ГИТИС. Попал на курс – такой талантливый, что его студенты скопом и стали после окончания актерской труппой московского театра «Мастерская Петра Фоменко».
«Школа Фоменко – это школа с большой буквы. Я и сейчас не до конца осознал, что она мне дала. Но думаю, что полученные у этого мастера знания будут кормить меня всю жизнь. Даже если я не буду заниматься искусством. Помимо актерского ремесла, нам объяснялись великие вещи: терпеть, уметь прощать, любить».
Театрального актера Степанова быстро заметило кино. Его приглашали в свои фильмы Данелия и Досталь, Балабанов и Мороз, Грамматиков и Учитель. Артист, не зажатый рамками никакого амплуа, он одинаково блестяще способен сыграть добряка и негодяя, героя комедии и трагедии. Одна из самых известных работ Степанова – роль следователя Пафнутьева в фильме «Гражданин начальник». Актер долго искал подходящий образ для своего персонажа. Пока режиссер не сказал такую фразу: «Понимаешь, это человек, каких мало осталось. Человек из Красной книги». И сразу стало ясно, кого играть.
«Для меня во многом гражданин начальник – это мой отец. Он культивировал совхоз более двадцати лет. Это был совхоз-миллионер. Но у отца сложилось иначе. Все хотел сохранить что-то. В конце концов надоел. Его убили. Теперь от 14 тысяч гектаров даже полгектара нет. За один год распродали все, что отец собирал 20 с лишним лет. Как-то приехал я домой, поехали мы с братом на охоту. А леса нет. Пустыня».
Перед другой значительной ролью – вора в законе Глымова, героя сериала «Штрафбат», Степанову организовали встречу с одним бывшим зэком. Но разговора не получилось. Собеседник говорил уклончиво, общо, а о том, какой могла быть довоенная жизнь уголовника, вообще ни слова. Пришлось собирать персонаж по кусочкам.
«Готовясь к съемкам в «Штрафбате», я был допущен к историческим материалам, которые никогда и нигде не публиковались и вряд ли будут опубликованы. Когда читал документы, мороз по коже пробирал. Вот, к примеру, далеко не самый ужасный эпизод, о котором я имею право рассказать. Немецкий пулеметчик пристрелял свой NG на дальность стрельбы два километра. Видит – в атаку бегут люди. 100 из них он убил сразу, потом 200... 300... 400. Он закричал: «Куда, зачем, остановитесь! Я же вас всех уложу!» Но те бежали, бежали... Он бросил пулемет и сошел с ума. Человек лишился рассудка из-за того, что ничего не понял. Оказалось, в атаку шел советский штрафной батальон. Многие говорят, что в фильме есть неточности. Ясный перец, есть! Если были бы исключительно «точности», то фильм бы длился минут пятнадцать, потому что жизнь каждого бойца штрафной роты на войне рассчитана на три-четыре минуты боя».
Но в первую очередь Степанов – театральный актер. Чтобы понять, пылью каких кулис он ежедневно дышит, в театр и был отправлен спецкор «Патрона» Алексей Лури.

Мастерить роль – последнее дело
Театр «Мастерская Петра Фоменко» притаился в Москве между стальным скелетом ископаемого моста и бурным течением автомобильной реки. Закрытые наглухо тяжелые двери, занавешенные афишами глазницы окон. Попасть в театр днем –- все равно что вбежать с камерой в операционную. Аборигены вместо приветствия подносят палец ко рту: «Тсс! Идет репетиция». Местная гардеробщица только играет роль гардеробщицы. В ее трактовке гардеробщик – это человек, следящий за тем, как люди сами себя раздевают.
Вперед по коридорам, запутанным настолько, что они походят на пищевод удава, страдающего заворотом кишок. Всюду полумрак, а из закрытых дверей раздаются то стоны, то вопли неподдельного счастья тех, кто активно проживает чужие жизни. В гримерной у зеркала уже не первый день развивается гастрономический роман надкусанной булки и недопитой бутылки кефира. Среди вешалок, с которых все должно было бы начинаться, висят белые одежды, выглядящие, как клочки тумана, которые дважды постирали с плохим отбеливателем. Степанов накидывает на плечи что-то из повешенного. Труп одежды ему явно велик. Мы идем дальше, вперед, пока не добредаем до пустого зала, в котором так тихо, что можно услышать, как неловко вакууму.
Юрий садится на ступеньку. Сапоги по колено, рабочие штаны, футболка. Не хватает грубых перчаток – и можно двигать декорации.
Над чем сейчас работаете?
Начнем с театра. Нас с самого начала учили таким образом, что даже если спектакль – не дебют, как «Волки и овцы» например, который уже больше 16 лет идет, работа над ним все равно не прекращается. Что касается кино, сейчас мы заканчиваем работу над фильмом «Жена» Константина Худякова. Это для меня славная встреча, мы с ним познакомились на фильме «Ленинградец», к сожалению, он прошел незамеченным. Но для меня это такая принципиальная ступень. Худяков ценит прежде всего школу, где я служу, поэтому работать с ним одно удовольствие.
А какую школу вы приветствуете?
Это старая русская школа переживаний – то, что нам с первого курса преподавали Ольга Васильевна Фирсова, Евгений Борисович Каменькович, Сергей Васильевич Женовач и Петр Наумович Фоменко. Разные люди, но прекрасно знающие все касаемо ремесла: что такое чув-ство меры, оправданное существование, слово, действие.
Вы еще волнуетесь, выходя на сцену?
Как только пропадет волнение, надо сразу уходить из театра. Всегда есть волнение, конечно. Перед каждым спектаклем. Не потому что страшно: «вот в этом месте надо сделать все, лишь бы зритель засмеялся» – а он не засмеется, или «тут надо сделать все, лишь бы зритель заплакал» – а он не заплачет. Нет, важно, чтобы возникла атмосфера, когда актер и зритель попадают в одну волну – вместе думают над рассказанной историей, вместе трудятся. Вот это и есть театр: когда мы вместе меняемся, когда после спектакля остается что-то благое, о чем человек думает.
Как вы себе творческое настроение создаете перед спектаклем?
В интервью и телепередачах все почему-то рассказывают об этом. Но ведь театр – это тайна. Ты приходишь и смотришь некую версию. А как к ней подходит актер – это дело актера. Конечно, есть таинство, и об этом я распространяться не хочу.
А после того как спектакль закончен, вы возвращаетесь домой Юрием Степановым – или остается часть того персонажа? Насколько быстро выходите из роли?
Я не продолжаю роль за пределами сцены. Иначе – что, если бы я играл, скажем, Отелло, я бы продолжал всех душить?! Но если, допустим, сегодня не получилось, конечно, я об этом думаю. Слава богу, есть мастера, к которым я всегда могу обратиться. Мастера, которые смотрят эти спектакли, советуют – то, что называется процесс учения.
Идя по улице, вы стараетесь запомнить выражения лиц прохожих, чтобы потом использовать это на сцене?
Я не хожу специально по улицам, не ищу, не смотрю. Будучи студентами, мы делали с Сергеем Васильевичем Женовачем «Шум и ярость» по Фолкнеру, и я там играл персонажа – это человек, который в тридцатилетнем возрасте остался на уровне трехлетнего человека. Был выбор – идти в больницу и смотреть, наблюдать. Ну а зачем? Сергей Васильевич сказал, что нет, этого не надо. Понимаете, не обязательна документальная история. Есть внутренний мир, который ты сам должен выстроить. Все жесты, вся пластика идут от этого внутреннего мира. Придумаешь мир – появятся жесты.
Вы всегда знаете, получилась роль или нет?
Роли не получаются. Они просто есть. Сегодня они на одном уровне, завтра они происходят на каком-то другом уровне, но сказать так, что все, эта роль получилась – тогда нужно ее оставлять.
То есть спрашивать у вас про любимые роли и нелюбимые – бессмысленно?
Все роли для меня важны. Это отрезок жизни, и мне никто это время не вернет. Я трачу на это жизнь. Даже те роли, которые не получились, – я и сейчас о них думаю. Хотя уже нет возможности их сделать, поскольку спектакль больше не играется. Они просто не встали на какие-то рельсы, по которым можно набирать скорость. Так бывает, и это нормально: определенные роли требуют, хотя это громко звучит, душевной чистоты. Они много забирают. Понимаете, мы никуда не денем Гоголя, который так долго-долго жил с Чичиковым, мы никуда не денем Толстого, который так долго жил с Пьером Безуховым.
Есть роли, которые из подкорки возникают. Откуда-то приходит мысль: «А возможно, это было бы и так». Но это замес мастерской Фоменко, тех педагогов, которые изначально построили организм таким образом, что ты всегда копишь багаж. Нельзя, чтобы он иссякал. Когда он иссякнет и ты просто начинаешь мастерить, это неправильно.

ФИГАРО В КОСУХЕ
Приветствуете ли вы режиссерский диктат?
Постоянный – нет. Все-таки я должен понимать – а зачем это все? Тогда не возникнет никаких споров. Поскольку я еще молод и каких-то вещей не понимаю, то это работа такая режиссера, объяснить – для чего я должен сделать так и так.
Вы играете в театре, играете в кино. Какое из этих искусств вам ближе?
Я на самом деле хочу себя приписать к театральным актерам. Потому что кино – это несомненно интересно, это великая вещь, но театр – есть театр, это первое, это грандиозное, необъяснимое… Это тайна, великая, нужная. Всему миру – нужная. Особенно наша, отечественная школа, ведь на школе русского театра учится весь мир. Фамилия Станиславского звучит повсюду.
Я ни в коем случае не хочу принижать кино. Кино занимает свое сильное место в этой жизни, кино великое, кино сейчас на вершине. Но театр – больше. В театре недопустима фабричная продукция. В театре недопустим штамп. А в кино это возможно. Количество, количество. В этом фильме я езжу на одной машине, в другом фильме – на другой, а сюжет одинаков, одноклеточные фильмы, только меняются лица, меняется частота выстрелов. Вот это театру чуждо! Потому что каждый спектакль – это есть событие, это есть твое творение. Это есть твое желание и это есть кусок твоей жизни. Театр – это нечто моментное. То, что вы проживаете. А что такое кино? В кино есть дубли. На сцене, в театре никаких дублей нет, вы живете так, как живется.
В театре для актера есть одно спасение. Если спектакль произошел так, а вовсе не как задумывалось, то будет следующий спектакль, в котором ты можешь что-то исправить, что-то переделать. И это будет другой, принципиально новый спектакль.
А авангардные постановки старых пьес вы приветствуете? Гамлет в джинсах, Фигаро в косухе – новое прочтение классики.
Чтобы сделать что-то новое, надо быть четко уверенным, что ты разобрался в том, старом. Это смешно, когда режиссер говорит: «Вот я принципиально по-новому поставил Гамлета». Ты смотришь его спектакль. Современные костюмы... Ну, допустим. Дальше... А дальше ничего. Это что, и есть «новая концепция»? Это обман! Потому что нужно понимать, отчего все так сложилось в этой пьесе. Почему так говорят люди. Почему они так переживают. Почему, допустим, в «Ромео и Джульетте» люди не понимают, что они уничтожают род свой, что дальше у них ничего не будет. И в каком бы ты костюме ни был на сцене, ты должен понимать, что из-за твоей дурацкой гордыни и эгоизма у тебя будущее перекрыто. Детей твоих нет. Это – да! Это важно. А в каком ты костюме – все равно. Это декорации.
По жизни вы вспыльчивый человек?
Возможно. Иногда бываю, да. Но с этим нужно бороться, поскольку гнев – не есть хорошо.
А есть люди, с которыми вы не смогли бы работать?
Возможно, есть. Но это касается не только меня. Ну не сошлись мы в работе, это не значит, что мы должны друг друга ненавидеть. Не нашли общего языка. Это бывает в каждой профессии. Главное, не зарекаться – «я никогда не буду с тобой работать». Должно быть право на возврат, возможно, пережив какой-то опыт, мы опять подойдем к этому.
Почему вы не любите пробы?
Пробоваться на роль надо уметь. Я не умею, вот поэтому и не люблю. Но я уповаю на то, что служу в театре и что если я кому-то нужен, то двери в этот театр всегда открыты, можно прийти и посмотреть. И может быть, что-то для себя увидеть.
После съемок в «Штрафбате» вас не мучила мысль – сколько же народу было положено зря?
Нет. Я много читал. Не только про штрафбат – это лишь один кирпич, который вложен в стену победы, а есть ведь еще и действующая армия. Знаю одно. Есть грехи командующего состава, но все погибшие люди, даже если они не взяли винтовку в руки, – ни одной смерти зря не было. Нет, они все погибли за то, чтобы сохранить свою отчизну. А то, что сейчас творится в этой отчизне, это не их вина. Их заслуга в том, что они встали и пошли. А уж дошли ли они до линии фронта или нет, это уж такое дело… И хвала им, и слава им всем!
Вы почувствовали, что такое война, проживая эту роль?
Думаю, что я это прочувствовал. Мне хватило очень малой толики. Но даже то, что я прочувствовал, это, конечно… Это героизм! Это героизм вообще: подниматься на ноги в тот момент, когда ты знаешь, что вокруг происходит. Летит свинец, который может прекратить твою жизнь вот прямо сейчас. И весь страх людской, он строится на сохранении жизни. Однако эти люди, подавляя свой страх, думали о том, что будет после них. Это герои. И вот про них я думал. А все, что касается физики, то конечно: голодные, холодные, вшивые. Однако есть факт! 1945 год, 9 мая. Есть, слава богу, этот упрямый факт.

МЕРЗАВЦА ИГРАЙ МЕРЗАВЦЕМ
Для вас работа – это большие роли? Или сыграть несколько секунд в массовке – это тоже работа?
Все – работа! Все. Другое дело, что есть некий институт, который я не хочу менять. Допустим, если я могу сделать какой-то трюк, но этот трюк будет относиться к каскадерскому мастерству, я не стану настаивать, чтобы обязательно я исполнял. Есть люди, которые специально это делают, это их хлеб. Точно так же есть люди, которые счастливы тем, что работают в массовке. Они присутствуют в этой атмосфере. Но если интересный эпизод и режиссер видит, что необходимо, чтобы это сделал я, то мы обсудим эту тему. А сколько длится мое присутствие по времени в фильме – неважно. Если это интересно, то с удовольствием.
А в рекламе согласились бы сниматься?
Нет, наверное, нет. Хотя ни в коем случае не хочу обвинять актеров, которые снимаются в рекламе, и говорить: «Боже мой! Зачем ты это делаешь?» Тут каждый решает для себя.
Вам женская логика понятна?
Вы понимаете, я вообще не отделяю женщин от мужчин, мужчин от женщин. Да, мужчина – воин, ну так сложилось. Но все относительно. Бывает, что и женщина крепка настолько, что мужчины плачут. А бывает, что про мужчину говорят, что он как баба. И это тоже неправильное сравнение. Просто он слаб.
В сериале «Московские окна» в вашем отрицательном герое нет ну ни одной положительной черты. Разве это «по Станиславскому»?
Почему-то пошла мода сейчас, что мы ищем что-то доброе в злодеях. Но это, наверное, все-таки амбиции. Это амбиции не казаться плохим. Не надо бояться быть плохим! Отрицательного героя порой просто нужно играть в духе «чем хуже, тем лучше». Возможно, через это кто-то, увидев персонаж, скажет: «А я не хочу быть похожим на него!» Тогда это моя заслуга. Есть добро и есть зло!
Вы верите в четкую грань между этими понятиями?
Да. Насколько эти грани четкие, я не знаю, но точно уверен, что есть добро, есть зло, и не нами это придумано. Если человек завистлив и желчен – то это порок. Интересно этот порок рассказать, показать, что есть такие пороки. Быть может, кто-то узнает себя и через это станет немножечко лучше. Видеть зло и быть злом – разные вещи.
Однажды вы сказали, что «театр – это то место, куда я могу прийти зализывать свои раны». А что это за раны?
Это значит, что я прихожу сюда как к себе домой. И мастер мой говорит, что нужно то место, куда ты приходишь. Где-то ты встречаешься с непониманием, где-то можешь встретиться с ситуацией, которая может вызвать депрессию. Я знаю, что от всего этого я могу сбежать сюда, и здесь меня выслушают таким, какой я есть.
Бесовская ли это профессия – актер? От бога или от дьявола эта штука – проживать чужие жизни?
Все же, я верю, что это от бога. Есть разные высказывания, есть споры, но я не хочу принимать участия в них. Я считаю, что это профессия нужная, важная. Что душа требует перевоплощения. Душа требует работы, труда. Если вы видите дьявольство, то это только для того, чтобы зритель увидел себя со стороны. В актерстве есть полет. Но этот полет есть и в любой другой профессии. Есть кураж. Это и есть вдохновение. Скажем, тот же спорт. Как там без полета, как без куража? Ну конечно, нужно отдаваться своей профессии – иначе зачем? И любить то, что ты делаешь. Без любви в профессии делать нечего! В любой. И никто не убедит меня в том, что дальнобойщик работает только ради стабильности. Он без этого жить не сможет! Ему нравится, как мелькает перед его глазами разметка дорог, когда мимо него проносятся деревья. Это его жизнь, это его мир, любовь. И может быть, мы про это знаем меньше, нежели он.
Ваш зритель – какой он?
Мой зритель – это тот, кто пришел на мой спектакль. Я даже не могу сказать, что это не мой зритель про того, кто пьян на спектакле, шумит, у кого звонит мобильный телефон. Он все равно мой зритель, но это беда его, не моя беда. Что он не отключил телефон, что он отпускает какие-то реплики. И я не собираюсь на сцене делать что-то специально для того, чтобы привлечь его внимание. Несомненно – это мешает. Он не понимает в полной мере ситуацию на сцене, он сам себя обкрадывает. Он не может полностью отдаться этому. Не может понять себя. В конце концов, если не нравится, есть такая деликатная возможность – тихонько встать и уйти. Но мне жалко таких людей. Потому что в этот момент – они заложники. Заложники этого маленького аппаратика. Такой зритель не волен, у него отсутствует личная свобода. Он не может понять то, куда попал. Но если ты заблудился, то выйди из этого лабиринта. Двери всегда открыты. Что в ту, что в другую сторону.

Текст: Алексей Лури Фото: Виктор Горячев

Комментариев нет: