1 авг. 2007 г.

ДЖУЗЕППЕ ГАРИБАЛЬДИ: рубаха-парень

При жизни он был кумиром революционно настроенной Европы, посмертно стал знаменем фашистов Муссолини, навечно остался в истории национальным героем Италии. Изредка его называют Че Геварой девятнадцатого века, но сам Гарибальди отрекся бы от такого сравнения: отважный вождь краснорубашечников, обеспечивший победу восставшим на двух континентах, был решительно против революций – он ввязывался в драку за справедливость и воевал за объединение родины.


Уно моменто – Рисорджименто
В мае 1860 года в Париже и Лондоне, Брюсселе и Петербурге разносчики газет не успевали выносить из типографий на улицы кипы свежеотпечатанных листков c новостями – их разбирали молниеносно. Вести с Апеннинского полуострова заражали причастностью к эпохальным событиям. «Вся Европа с нетерпением смотрит на одного человека! – сообщали «Санкт-Петербургские ведомости». – В его руках не только судьба Сицилии и Неаполя, но и всей Италии, и как знать, может быть, и значительной части Европы!» Это Джузеппе Гарибальди выступил в решающий поход на Сицилии во главе тысячи двухсот добровольцев.
Имя Гарибальди не первый раз будоражило всех, кто считал себя причастным к судьбе Италии и к идеям свободы и независимости, что химерой реяли над Европой девятнадцатого века. Даже те, кто не знал итальянского языка, одно слово затвердили как пароль: «Рисорджименто». Им пестрели газеты, его произносили молодые люди с видом заговорщиков. Risorgimento – в переводе с итальянского «возрождение», – стало обозначением всей эпохи: движения за освобождение Италии и объединение ее территорий. Одним из главных героев Рисорджименто был Гарибальди.
Колоритный, статный, неизменно в красной рубахе – форменной одежде его солдат, он оказывался со своими волонтерами в гуще самых опасных и ключевых событий. И даже если удача не всегда сопутствовала им, толпы народа по всей Италии восторженно приветствовали их как победителей. Победой, а значит, возрождением Италии, грезили все – от монарха Пьемонт-Сардинского государства на северо-западе Апеннинского полуострова до самого последнего крестьянина где-нибудь на юге, неграмотного и ничего не понимавшего в политических лозунгах, но живо отзывавшегося на слухи, что Гарибальди близко, а это значит – Рисорджименто!
Италия была издавна разрозненной. Время от времени государства Апеннинского полуострова сотрясали войны, оккупации, восстания. После итало-франко-австрийской войны в 1859 году ничего особо не изменилось: Венеция была под Австрией; власть папы Пия IХ в Папской области охранялась француз­ской армией; на юге в Королевстве обеих Сицилий правила неаполитанская ветвь французской династии Бурбонов. Большая часть Северной Италии осталась под властью короля Пьемонт-Сардинской монархии Виктора Эммануила II.
Патриотическое движение провозгласило своей целью объединение всей Италии под короной Пьемонта. И Гарибальди выступал под лозунгом «Италия и Виктор Эммануил». Однако король, время от времени призывавший популярного в народе военачальника к себе на службу и возведший его в чин генерала, сам же останавливал его перед решительным броском. «В Пьемонте в начале 1859 года, – вспоминал позднее Гарибальди, – меня подняли как знамя». Но тогда воевали с австрийцами. А когда в сентябре того же года по тайной договоренности с королем Гарибальди двинул войско на Рим, в решающий момент он неожиданно получил приказ повернуть назад. Виктор Эммануил вел свою политическую игру и не хотел ссориться с французами, охранявшими папу.
Однако Гарибальди был не из тех, кто подчиняется беспрекословно. Едва он, так и не дойдя до вожделенного Рима, по приказу короля отстранился от боевых дел, как узнал, что Сицилия и Неаполь взбунтовались против власти деспотичного Франциска II Бурбонского – монарха Королевства обеих Сицилий. В Неаполе бунт был жесточайшим образом подавлен. Гарибальди заявил: «Я не советовал сейчас поднимать восстание, но если сицилийцы взялись за оружие, святой долг помочь им в деле освобождения».
И вот – то событие, что подняло бурю в Европе: 11 мая гарибальдийская «тысяча» высадилась у мыса Марсала и двинулась к столице Сицилии – Палермо. Весть об этом достигла Пьемонта вместе с письмом Гарибальди королю, в котором он объявлял, что осмелился ослушаться лишь потому, что хочет лучше служить своему государю и родине. Пришлось премьер-министру Пьемонт-Сардинского королевства Кавуру оправдываться в ответ на запросы всполошившихся властей европейских стран: «Правительство короля сожалеет об этом предприятии. Оно не может ему помешать, но и не помогает ему; оно не может также с ним бороться».

Адъютант его превосходительства
Между тем у города Калатафими гарибальдийцев поджидал корпус регулярной армии Франциска II Бурбонского, усиленный полевой артиллерией, под командованием опытного военачальника генерала Ланди. Кроме более чем в два раза превосходящих сил, у Ланди было новейшее оружие и выгодная позиция на террасном склоне. Что против него жалкая тысяча с небольшим, вооруженная старыми мушкетами и четырьмя допотопными пушками! Исход битвы сомнений не вызывал. Один из лейтенантов Гарибальди сунулся было к командиру с советом: сдаться. На что тот ответил несколько напыщенно, но характерно для момента: «Здесь мы либо умрем, либо возродим Италию!» Так рождаются исторические лозунги.
Не зря народ превозносил Гарибальди. Он и в этой безнадежной ситуации сумел победить. Хитроумно использовав в качестве прикрытия уступы склона, на котором засел неприятель, он внезапно атаковал их и навязал нежданный рукопашный бой. За счет этой тактики он потерял убитыми всего 18 бойцов, ранеными – 128.
Путь на Палермо был открыт. Гарнизон столицы Сицилии считался неуязвимым: 20 тысяч солдат и мощная артиллерия. Но и «тысяча» Гарибальди по пути обросла людьми и дошла до десяти тысяч. Сюда спешили добровольцы со всей Италии и из городов Европы. Российских граждан в рядах гарибальдийцев насчитывалось не меньше полусотни: Герман Лопатин, Андрей Красовский, Владимир Ковалевский, Анна Толиверова-Якоби, Николай Берг – автор первых русских корреспонденций о действиях героического итальянца. Географ Лев Мечников опоздал на Сицилию – когда прибыл, Гарибальди оказался уже в Неаполе. Русский явился к генералу, стал его адъютантом и служил ему верой и правдой, пока не получил тяжелое ранение.
Из Франции писатели Виктор Гюго, Жорж Санд поддерживают движение пламенными посланиями. Александр Дюма (тот самый, Дюма-отец) жертвует Гарибальди пятьдесят тысяч франков для покупки оружия. Оказавшись в Генуе в дни, когда Гарибальди собрал свою «тысячу» в поход на Сицилию, Дюма не раздумывая предложил свой корабль «Эмма» для транспортировки повстанцев на остров. Знаменитый романист помог и в последующем походе на Неаполь, закупив на свои деньги ружья, пистолеты, порох, провиант для разраставшегося день ото дня гарибальдийского войска.
В Палермо Гарибальди задержался на целых два месяца. Фактически он стал единоличным правителем Сицилии и мог наконец строить идеальное общество, за что и принялся незамедлительно. Он освободил политических заключенных, развернул организацию школ и приютов, щедро раздал часть государственных земель крестьянам. Народный вождь действовал, как и можно было ожидать, прямолинейно и наивно, и вокруг него закипели страсти: плели сети интриг агенты Виктора Эммануила, строили козни шпионы неаполитанского Бурбона и еще бог знает кого. Но Гарибальди не спешил передавать завоеванное своему королю. «Провозглашение единого Итальянского государства и Виктора Эммануила его королем не должно произойти раньше, чем борющийся народ Италии от самой Сицилии не дойдет до Рима, будущей итальянской столицы, – заявил он. – Немедленное же присоединение южных земель означало бы отделение одной части Италии от другой. Мы хотим видеть Италию единой, а Виктора Эммануила ее королем!»
Хорошенькое дело! Гарибальди собирается вместе со своими волонтерами вновь идти на Рим?! У короля Пьемонта и его первого министра были другие планы. И едва отбившийся от рук вождь краснорубашечников занял Неаполь и освободил всю южную Италию, как под сильным давлением ему пришлось «досрочно» передать властные полномочия королю. 7 ноября 1860 года Виктор Эммануил триумфально въехал в Неаполь, и Гарибальди первым приветствовал его как монарха объединенной Италии. Он отказался от всех наград и попросил короля лишь об одном – оставить его во главе Неаполя до полной стабилизации обстановки. Но получил отказ – в глазах власти он был опасным и непредсказуемым смутьяном. И как было смириться с тем, что «слава Гарибальди!» теперь звучало в народе гораздо громче, чем «слава королю!».
«Он сделался «невенчанным царем» народов, их упованием, их живой легендой от Украины и Сербии до Андалузии и Шотландии, от Южной Америки до Северных Штатов. Он с горстью людей победил армию, освободил целую страну и был отпущен из нее, как отпускают ямщика, когда он довез до станции», – откликнулся на эти события из Лондона Герцен.

А он, мятежный, просит бури

Гарибальди было не привыкать к превратностям судьбы. Его непоседливая бунтарская натура расцветила жизнь такими событиями, что закадычный друг Дюма только руки потирал, представляя, на скольких своих литературных героев он разделит эдакое богатство.
После взятия Неаполя Гарибальди назначил Дюма на должность директора национальных музеев. Но писатель оказался слишком эмоциональным для тихого дела. Он то и дело ввязывался в публичные манифестации, а затем врывался на заседания военного совета с криком: «Народ волнуется!» Потеряв терпение, Гарибальди рычал: «Пусть волнуется!», что звучало как – «идите к дьяволу!». Но Дюма не унимался. Он покинул Неаполь лишь когда власть была передана королю.
Гарибальди тоже покинул Неаполь. Совсем задвинуть его в угол власти не смогли. Неаполитанцы избрали его депутатом в парламент страны. Но он появлялся там редко. «Мое место не в парламенте, – заявлял он в ответ на упреки. – Я жду, чтобы меня призвала новая опасность».
Опасность была его стихией, он воспринимал ее как норму жизни с детства, когда шторм, и у гибели на краю, и надо идти напролом – Гарибальди был потом­ственным моряком. Он родился в Ницце. Его отец, владелец и капитан небольшого парусника «Санта-Репарата», хотел видеть сына врачом. Набожная мать вознамерилась отдать его в духовную семинарию. А шустрый мальчишка Пеппино ни минуты не сомневался, что будет, как все мужчины его рода, моряком. И он стал им. В пятнадцать лет своевольный подросток ушел в море. И сразу окунулся в два бурных мира. Один – привычный: морская стихия, ураганы и рифы, столкновения с пиратами. Другой – новый, о котором он до тех пор не ведал: вокруг то и дело вспыхивали освободительные движения. Они будоражащим эхом отзывались в разговорах и слухах при каждом заходе в порты Средиземного и Черного морей: греки восставали против турок, итальянцы – против австрийцев. Гарибальди узнал о волнениях в Чиленто – горном массиве на юге Италии, о последовавших репрессиях и казнях. Услышал о восстаниях в Парме и Болонье. Передавали подробности об аресте и казни Чиро Менотти, известного карбонария, организатора заговора в Модене, давшем толчок революции 1831 года в государствах Центральной Италии. Кулаки сжимались. Зрела ненависть к папе римскому и австрийцам – главным силам, противостоящим патриотам.
Девять лет плаваний сначала юнгой, потом матросом сделали его капитаном торгового флота и владельцем парусника. Но спокойно перевозить грузы и задумывать выгодные сделки было не в его натуре. А тут еще в одном из портов Эгейского моря он познакомился с высланным из Франции Эмилем Барро – сторонником учения французского социалиста-утописта Сен-Симона. Гарибальди и раньше приохотился к чтению, теперь же в его каюте воцарилась подаренная Барро книга Сен-Симона «Новое христианство», которая отнюдь не примирила его с церковниками, но дала пищу размышлениям о социальной справедливости.
Преисполненный жаждой деятельности во имя народного счастья, но не придумавший еще, что бы такое совершить, Гарибальди просто не мог не встретить на своем пути членов организации «Джовине Италия» – «Молодая Италия» – тайного общества, созданного генуэзцем Джузеппе Мадзини. Он познакомился с заговорщиками-соотечественниками в Таганроге, российском порту, куда привел свой парусник по торговым делам. Позже в Марселе он встретился с самим Мадзини. Тезка был всего на два года старше Гарибальди, но уже имел за плечами весомую революционную биографию. Вступив в тайное общество карбонариев, он по доносу был арестован, заточен в тюрьму, а затем выслан из страны. В 1831 году в Марселе, где собралось много итальянской молодежи из числа эмигрантов, он стал издавать журнал «Молодая Италия» и создал организацию с тем же названием. Отделения «Молодой Италии» возникли в Лигурии и Тоскане, начали создаваться в Папском государстве, в Пьемонте и Ломбардии. Главной целью этой работы Мадзини считал подготовку восстания против австрийцев. Для начала – в Пьемонте в мае 1831 года. Заговор был раскрыт. Начались обыски и аресты. Военные трибуналы стали выносить смертные приговоры. Сам Мадзини был приговорен к смертной казни заочно.
Теперь же (шел 1834 год) Мадзини снова планировал восстание, на этот раз в Савойе. И Гарибальди с головой нырнул в новую жизнь. Он распрощался с парусником и уехал в Геную. Там под вымышленным именем поступил простым матросом на корабль военно-морского флота Пьемонт-Сардинского королевства с тем, чтобы подбить моряков поддержать Савойскую экспедицию – так именовали план восстания заговорщики. Но матросы дружно налегали на вино, которое выставлял им щедрый сослуживец, и так же дружно улетучивались, стоило ему завязать разговор об угнетателях итальянского народа. В общем, все завершилось провалом. Восстание в Савойе было подавлено, десятки заговорщиков арестованы и казнены. Гарибальди бежал из Генуи, пешком добрался до родной Ниццы, оттуда – во Францию. Его заочно приговорили к позорной смертной казни – расстрелу в спину. И, опасаясь выдачи, он рванул за океан – в Южную Америку.

Пират Хосе
В 1835 году на побережье юга Бразилии заговорили о капитане, которого прозвали «пират Хосе». Странный «пират», а скорее – капер, отличался отвагой, но не злобностью: нападая на корабли, забирал лишь груз, запрещая своим матросам грабить пассажиров и команду. И корабль его назывался непривычно для этих мест – «Мадзини». Передавали друг другу, что, несмотря на захват значительной добычи, сам капитан – человек небогатый, ничего себе не берет – все сдает правительству, которому служит. Кому он служит? – спрашивали люди. Скоро все разъяснилось. Гарибальди – а это был, конечно, он – и на чужбине ввязался в повстанческую заварушку.
В это время на юге Бразилии, в провинции Сан-Педру-ду-Риу-Гранде, разгоралась гражданская война под названием «фарроупилья» – от farrapo – лохмотья. Ее вели «люди в лохмотьях» – беднейшие слои населения – против непомерных поборов богатой империи. Но заварили кашу, как водится, землевладельцы. Они хотели освободиться от имперской власти Бразилии и прибрать власть к своим рукам – в общем, ничего нового. Гарибальди, не вникавший в политические игры и оказавшийся в чужих краях без средств к существованию, встал перед выбором: служба империи – или обездоленным, какими он видел повстанцев. Впрочем, выбор у него всегда был предопределен.
Он быстро стал заметной фигурой в этих краях – из каперов сделался адмиралом небольшого флота провозглашенной республики Риу-Гранде. Его военные победы впечатляли. Не меньше он отличился и на личном фронте. Точно так же, как уводил из-под носа противника призы – захваченные суда, увел он к себе в дом и юную замужнюю красотку Анну-Марию Рибейро-да-Сильва, или просто Аниту.
Впрочем, в дом – это сильно сказано. Для верной Аниты все было домом, где был ее Хосе-Джузеппе: каюта ли корабля, привал ли в горах. Стойкости ей было не занимать. Она участвовала в сражениях, перевязывала раненых, сама брала в руки оружие. В походе, в невозможных условиях, родила сына, и вместо пеленки пришлось взять шейный платок Джузеппе. А всего через две недели после родов она умчала на коне от преследования неприятеля, придерживая младенца впереди себя на седле.
Какую-то ответственность за семью Гарибальди все же ощутил, тем более что вскоре родилась еще дочь, затем сын. От земельных пожалований республиканских властей гордый итальянец отказался – не для того воевал. Он решил, что отныне будет зарабатывать деньги как все – и переехал в Монтевидео. Старательно и безрезультатно он перепробовал много профессий – от торгового агента до учителя. Не выдержал. Вокруг – Латинская Америка! – кипели новые страсти. Не прошло и двух лет пресной оседлой жизни, как он оказался в горах Уругвая в повстанческой армии, выступавшей против диктатуры Аргентины. Там он собрал итальянский легион, которому придумал отличительный знак – красные рубашки. Среди кое-как одетых южноамериканских партизан гарибальдийцы выглядели особым элитным отрядом, да, собственно, таким они и были.
О подвигах Гарибальди, тогда еще не столь известного в Европе, появились корреспонденции в европейских газетах. Портреты его выглядели эффектно: пышные усы и борода, длинные волосы, красная рубашка, шейный платок, серое пончо. После победы при Сан-Антонио в 1846 году вести о подвигах Гарибальди дошли и до Италии. Ему был присужден на родине почетный Меч славы. Гарибальди удивился: награда как-то не гармонировала со смертным приговором. Однако все разъяснилось: новый папа Пий IX на волне либеральных веяний объявил амнистию политическим заключенным и разрешил эмигрантам вернуться.
Га­ри­бальди жест папы принял, хотя его нелюбовь и недоверие к церковникам давно перешли в стойкое противостояние папскому престолу. В Латинской Америке произошло событие, поворотное в мировоззрении будущего героя Рисорджименто: он стал франкмасоном. Впоследствии кто-кто, а папа римский не усомнится в сделке нечестивца с дьяволом. Особенно после того, как тот заявит, что готов следовать идее Данте «создать Италию хотя бы даже и вместе с чертом».

Звездный час Мадзини
В апреле 1848 года после тринадцати лет эмиграции Гарибальди возвратился в Италию. С ним еще шестьдесят легионеров и Анита с детьми. Детей пришлось сразу отослать к матери в Ниццу – Италия кипела событиями. В январе началось восстание в Палермо, которое охватило Сицилию и стало детонатором мятежей на всем Апеннинском полуострове. В марте вспыхнуло антиавстрийское восстание в Милане. После пяти дней кровопролитных боев 15-тысячная австрийская армия была изгнана из города. Итальянские государства одно за другим объявили войну Австрии и послали свои вооруженные отряды на подмогу королю Пьемонта, возглавившему итальянское войско.
Гарибальди немедленно отослал Карлу Альберту предложение сражаться под его знаменами. Но король надменно отверг его. Зато услугами Гарибальди воспользовался комитет только что образованной Миланской республики – под его эгидой Гарибальди сформировал корпус волонтеров.
Из-за рубежа в Милан прибыл Мадзини. Находясь за океаном, Гарибальди переписывался с ним. Теперь они оба обрадовались встрече. Однако впоследствии они все чаще станут расходиться по принципиальным вопросам. Гарибальди даже выступит в печати с призывом к патриотам не участвовать в «несвоевременных выступлениях», которые «губят и дискредитируют общее дело», и назовет заговоры Мадзини «бесплодными и опасными». Но это будет позже. А сейчас оба жили надеждой на освобождение Италии от австрийского господства.
Надежды не оправдались. Австрийская армия наголову разбила войска Карла Альберта. У Гарибальди было всего полторы тысячи волонтеров, и они остались единственными, кто отчаянно сражался в Альпах, когда положение стало безнадежным. В конце концов он увел поредевший корпус в Швейцарию. Но эта отвага во время общего упадка духа впервые сделала его имя популярным.
Гарибальди и Мадзини снова встретились в Риме, где началось восстание и откуда папа Пий IX в крестьянском платье бежал в крепость Гаэту под охрану бурбонских пушек. Со всех концов полуострова в Рим съехались сторонники Мадзини – республиканцы. Они создали триумвират во главе с Мадзини – это был его звездный час: три месяца он правил Римской республикой. Гарибальди со своими краснорубашечниками охранял ее. К Риму подошла французская регулярная армия, но после нескольких дней жестоких боев вынуждена была отступить. Однако Мадзини дал вовлечь себя в переговоры, в это время французы подтянули подкрепление и двинули в наступление.
Обороняясь, гарибальдийцы отступили в горы – за ними неотступно следовали французы и австрийцы. К ним присоединились и королевские войска – теперь Гарибальди рассматривался как преступник. В одном из тяжелейших переходов от лишений и болезней умерла верная спутница Анита. Потрясенный горем, загнанный, как зверь, после долгой погони Гарибальди оказался в окружении. Его арестовали и заточили в крепость в Генуе. Но слава борца за объединение Италии была уже так велика, что всеобщее возмущение добралось до парламента, где сторонников освобождения Гарибальди оказалось большинство. Его отпустили с требованием покинуть Пьемонт.

Последний бой
Снова чужие берега. Тунис… Гибралтар… В Нью-Йорке из-за безденежья пришлось работать на свечной фабрике. Наконец Гарибальди нанялся на морское торговое судно, ходившее в Европу и в Китай. Но нигде он не мог найти себе места.
И вдруг его вновь призвала родина. Туринский граф Камилло Кавур, ставший премьер-министром Пьемонт-Сардинского государства, и король Виктор Эммануил II, сменивший отрекшегося от престола Карла Альберта, решили, что им нужна знаковая фигура, которая смогла бы объединить общество идеей единой борьбы за унитарное государство. Гарибальди стопроцентно подходил на эту роль.
Кавур был дальновидным политиком. Это он возвел слово «Рисорджименто» до символа эпохи, начав издавать газету под таким названием. Гарибальди он рассматривал не более как фигуру на шахматной доске. И, надо признать, он умело манипулировал далеким от интриг полевым командиром, кроме того раза, когда прохлопал знаменитый поход «тысячи». Сейчас, за два года до этого похода, он вызвал Гарибальди к себе в Турин на тайные переговоры. От имени короля Кавур предложил Гарибальди стать генерал-майором будущей регулярной армии, а для начала собрать из волонтеров корпус альпийских стрелков и двинуть против австрийцев. Причем все заботы о вооружении и обмундировании бойцов, а также провианте для них командир должен был взять на себя.
Отчаянные были ребята гарибальдийцы – альпийские стрелки. Не хватало оружия – проявляли чудеса изобретательности. Не хватало еды – не роптали. Дрались как черти и неудач не знали. Но не они определили исход войны. В нужный момент Гарибальди отодвинули и по политическим соображениям подписали мир. А поскольку против австрийцев король призвал на помощь французов, то теперь Наполеон III в качестве презента вытребовал под начало Франции исконно итальянские Савойю и Ниццу. Ярость Гарибальди трудно было передать. Негодовали либералы всей Европы: претензии Наполеона III расценили как предательство.
Вот тут обманутый в лучших чувствах полевой командир и вырвался из узды, самовольно со своей «тысячей» освободив всю южную Италию. С трудом Кавуру удалось взять ситуацию под контроль.
Но Гарибальди уже стал неуправляемым. В 1862 году во главе небольшого отряда добровольцев пошел-таки на Рим. Виктор Эммануил объявил его мятежником и направил против краснорубашечников свою армию. В сражении Гарибальди получил тяжелое ранение в ногу, его вновь арестовали и заточили в крепость.
Шквал протестов заставил короля помиловать раненого героя. Его отправили для лечения в Специю, а ногой занялись итальянские врачи, затем английские и французские. Несколько месяцев мучений, наконец приговор – без ампутации не обойтись. Русские студенты, жившие за границей, узнали об этом из газет и на экстренной сходке решили обратиться за помощью к соотечественнику – известному хирургу Пирогову. Тот немедленно прибыл в Специю. Только ему и удалось спасти Гарибальди от ампутации.
Рим был провозглашен столицей Италии еще при жизни Гарибальди, в 1871 году, но без него. Последние годы он жил на небольшом уединенном острове Капрера недалеко от Сардинии, приобретенном когда-то в собственность, и писал книги, в том числе знаменитые «Мемуары», которые на французский язык перевел сам Дюма. За смутьяном был установлен негласный надзор, и он редко бывал в Италии, даже когда его выбрали депутатом в парламент объединенной страны. Все же политика была не для него. На капитанском мостике, в седле или в пешей атаке он чувствовал себя куда уверенней.
В 1932 году, когда исполнилось полвека со дня смерти Гарибальди, Муссолини – вождь итальянских фашистов-чернорубашечников, поднял его на щит и превратил дату в грандиозное шоу. Тем самым проводилась мысль о фашистской диктатуре как наследнице эпохи Рисорджименто. В ответ возникли организации антифашистов-гарибальдийцев. Не кто иной, как итальянские партизаны, называвшие себя гарибальдийцами, нанесли весомый удар гитлеровской армии и армии Муссолини в решающие дни Сопротивления. Во время гражданской войны в Испании 1936–1938 годов итальянские добровольцы, воевавшие против фашистского режима Франко, объединились в бригаду имени Гарибальди. Так имя отважного вождя краснорубашечников оказалось востребованным сразу по обе стороны баррикады. Но кто же властен над своим именем, когда оно становится бессмертным?..

Текст: Лина ДОРН Фото: Corbis

Комментариев нет: