Сицилия: тихие доны

Отель с полупансионом, шезлонг у кромки бассейна, «вы позволите убрать ваш номер, сэр?»... Надоело! – решили мы всей семьей и подписались на модный в последние годы отдых под названием агритуризм. Сельский домик в фисташковой роще у подножия Этны – сицилийская пастораль. И время подходящее: незнойный сентябрь. О том, что Этна, самый крупный из действующих вулканов в Европе, в это время ежегодно начинает извергаться, я прочитал уже в самолете...


Затерянный мир
Владелец домика – энергичный малый по имени Джузеппе – встречал нас в Палермо, в аэропорту имени Фальконе и Борселино. Каждый турист первым делом живо и шумно интересуется, кто такие эти Фальконе и Борселино, и в задумчивости затихает, услышав, что это два неподкупных судьи, убитых мафией пятнадцать лет назад. Сицилия чтит героев. Но гораздо больше Сицилия продолжает чтить мафию.
Забегая вперед – на другом конце острова, где находится город Мессина, мы любовались видом на материк, до которого саженками переплыть можно: два километра. Что нам стоит мост построить? – решил могущественный Берлускони, когда еще был у власти. Однако сицилий­ская мафия, контролировавшая паромную переправу, думала иначе. В итоге мост и ныне там: в мечтах экс-премьера.
Но все это мы узнаем позже, а пока погружаемся в арендованный в аэропорту автомобиль. Джузеппе садится в свой «смарт», предварительно сообщив в пяти словах, выхваченных из десятка европейских языков и подкрепленных выразительными жестами, что наше дело маленькое – следовать за ним по пятам. Пристегнувшись, включаю зажигание и... краем глаза замечаю, как Джузеппе исчезает в двухстах метрах за поворотом.
Так началась гонка, о которой ночами мечтают прыщавые стритрейсеры, но которая даже в страшном сне не могла привидеться солидному отцу семейства, не шибко уютно чувствующему себя за рулем за 3 тысячи километров от родины. Джузеппе уходил от меня, как опытный наркокурьер от агентов полиции – на 150 км/час, входя в повороты на четвертой скорости, скрипя тормозами и дымя резиной. И не только он – точно так же обходил наш «пежо» весь поток, пока я ошалело сверялся со знаками: здесь можно только 90, здесь – только 70, а тут вообще надо бы замереть перед требованием STOP.
«Где же он?» – нервно спросила жена, высунувшись из бокового окошка. На Сицилию молниеносно, как это бывает только на юге, падала ночь. И тогда, изнасиловав все рефлексы, навеянные цивилизацией и латвийским CSDD, я влился в поток и вскоре сел Джузеппе на хвост. Мы мчали на бешеной скорости мимо густо наставленных скал: час, другой, третий. После чего повернулись к морю задом, а к горам передом и ушли на серпантин. Что характерно, на темп езды это нисколько не повлияло. Двигатель малолитражки ревел и рыдал в голос. Вскоре начало закладывать в ушах – а подъем становился только круче. И это сицилийцы называют «у подножия»?
Когда, по моим ощущениям, посреди дороги уже должны были бы начать гнездиться горные орлы, «смарт» вдруг резко сбросил скорость и свернул к обочине, где над пропастью дико и одиноко торчали ворота. Мы осторожно подкатили и заглянули вниз. В кювете, сползая по крутому склону, темнели деревья, а посередине – домик. Так вот ты какой, агритуризм!
Спустившись на тормозах по густо обрамленной фисташками аллее (ветки с кожистыми плодами ломились в окна авто, как бы подтверждая подлинность и фактурность арендованного пейзажа), мы припарковались перед грубо оштукатуренным строением. На дрожащих от усталости ногах вползли в домик, волоча следом чемоданы, слабо пожелали Джузеппе, уже вновь оседлавшему «смарт», спокойной ночи и разбрелись по двум комнатам – спать.
...Третий час ночи. Домочадцы дрыхнут, а у меня не получается. Возможно, потому что за распахнутым окном древнегреческим хором орут цикады. Или потому, что со стены с литографической картинки укоризненно взирает Дева Мария. Интересно, почему у ликов святых взгляд всегда такой, будто ты у них что-то спер?
Наконец я начал клевать носом. Как вдруг что-то холодное шлепнулось на лицо, юрко заползло под простыню и подколодно замерло на уровне коленей. С криком «твою мать!» я воспарил над кроватью, в долю секунды овладев секретом левитации, и уже там, на высоте, хлопнул рукой по выключателю. «Пап, ты чего?» – недовольно спросил перебудораженный криком сын. «Сиди! Кажется, у нас змея!» Обмотав руку простыней на случай смертельной схватки, я осмотрел потолок, стены, заглянул под кресло. Пусто! Под стол. Пусто! Оставался диван.
Под ним обнаружилась перепуганная жирная ящерица, которая, решив, что ее час пробил, принялась метаться как эпилептик. «Здоровая», – сказал сын, рухнул на подушку и снова заснул.
Выгнав пинками ящерицу во двор, я вышел покурить в средиземноморскую ночь, пахнущую лимонами и мокрицами. На каменной стене дома вовсю бурлила незамысловатая жизнь. По нагретой за день штукатурке лихо курсировали, словно по автобану, десятки мини-динозавров. Одни ящерки были маленькие, хрупкие и прозрачные, словно нарисованные акварелью. Другие – крупные, жирные и шершавые, точно вылепленные из щебенки. Промеж этих двух видов, то и дело их подрезая, сновали противные щетинисторылые мокрицы с палец величиной.
В общем – да! Мечты сбылись! Мы были близки к природе как никогда. И близость эту материально подтверждала куча лисьего дерьма, в которую я вляпался, решив обойти домик по периметру. Пришлось еще с полчаса отмываться под шлангом, который отыскался у дома, – в призрачном лунном свете, созерцая звезды над головой. Луна сияла в небе, словно свежевымоченная моцарелла. Где-то вдали едва угадывалась очертаниями, но даже и не думала извергаться Этна. Ну что еще надо для простого сицилийского счастья?

Редкая кака
Бонджорно! Джузеппе прибыл с утра пораньше, пылая радушием, чтобы провести экскурсию по нашим владениям. Высыпав из домика, мы обнаружили, что рижский ботанический сад – выжженная пустыня в сравнении со стандартным сицилийским дачным участком. Про фисташковые деревья, сгибающиеся под тяжестью орехов молочной спелости, даже не говорю. Они доминировали на земле, покрытой лавовым туфом, и уже через полчаса надоели настолько, что даже уговоры Джузеппе попробовать еще парочку этого замечательно афродизиака – не действовали.
Зато буквально в трех метрах от дома обнаружился сладчайший виноград, который, на радость всем мичуринцам, свисал гроздьями с корявого ствола оливки. В ее тени я и возлег на манер пузатого сатира, вдохновенно плюясь косточками. Сын тем временем обнаружил неподалеку дерево, увешанное миндалем, и принялся с воодушевлением колоть орехи подобранным куском лавовой породы. Жена с дочкой тоже не ударили в грязь лицом, перемазавшись в соке тутовника, который дегустировали, пока собирали с соседнего дерева инжир. Да, в этом растительном изобилии определенно что-то было...
Отправившись на охоту за чем-нибудь совсем экзотическим, я напоролся на незнакомое дерево, усыпанное зелеными плодами. «Кака!» – похлопал его по стволу Джузеппе. «В каком смысле? Нельзя есть?» – «Разве я сказал, что нельзя?» – удивился Джузеппе и надкусил плод. Я вгрызся в свой и поразился образности и удивительной точности итальянского языка. Не только на вид (фрукт напоминал сморщенное яблоко-дичок, побывавшее в микроволновке) и на цвет (бежево-желтый на разломе), но и на вкус (кислятина с привкусом сырой тыквы) – кака была полная. «Не созрела, – пояснил хозяин. – Вот недели через три будет кака что надо».
Однако с чревоугодничеством пора было завязывать: душа жаждала зрелищ. Мы вырулили на автостраду, заперли с видом соб­ственников ворота над бездной и бойко запетляли по серпантину. Обрыв справа открывал дивный вид на деревушки с высоты птичьего полета и горную цепь вдали. Слева мелькали живописные лачуги, сложенные из камня: по размеру точь-в-точь как домик дядюшки Тыквы, куда легко заползти, но нелегко выбраться. Еще век назад здешние селяне строили дома с таким расчетом, чтобы туда вмещались трое – муж, жена и осел. Последний служил калорифером, обогревавшим крестьянскую чету холодными ночами.
Но мы возле этих лачуг не задерживаемся: держим путь в Катанью, второй по величине город на Сицилии после столичного Палермо. По дороге ожесточенно спорим, не в честь ли этого города получил свою фамилию киношный борец с мафией комиссар Катани из сериала «Спрут». Домочадцы хором кричали, что это совпадение, но я пришиб их таким аргументом. Катанья в переводе с греческого означает «холм». В вольном переводе на русский – бугор. Да с таким правильным погонялом – Мишка Бугор! – крутой мент Микеле Плачидо и в наших краях был бы в авторитете.
При чем тут греческий, эрудированные домочадцы не спросили. Греки и финикийцы, римляне и испанцы – кто только не пытался освоить самый крупный в Средиземноморье остров, торчащий на пути из Европы в Африку. С плодами этих нашествий лингвисты и археологи разбираются до сих пор.

На улице слона прибили
Припарковавшись неподалеку от центра, мы направились к парку «Вилла Беллини», названному так в честь уроженца Катаньи великого композитора Винченцо Беллини. Парк оказался чем-то вроде нашей Бастионки: днем там чинно гуляют дети и матроны, а вечерами тусят на скамейках алкоголики и наркоши, мучимые проблемой, где достать на дозу. Поэтому после наступления темноты в парк лучше не заходить. Зато знойным днем прошвырнуться в прохладе фонтанов одно удовольствие. Да и поглазеть есть на что: знаменитую Аллею сифилитиков, например.
Название придумал я – и даже негодующая (в воспитательных целях) жена, отсмеявшись в платок, признала, что более метко окрестить аллею трудно. Представьте три десятка мраморных бюстов, установленных вдоль пешеходной дорожки – все как один без носов. То есть когда-то они, конечно, были – гордые и римские. Но потом кто-то, видимо, решил, что скульптуры суют нос куда не надо, а посему отбил на фиг. Так что теперь мраморные изваяния напоминают скорее реконструкцию головы неандертальского мальчика по методу антрополога Герасимова, нежели славных граждан Катаньи.
Налюбовавшись на них и в фас и в профиль, мы отправились на площадь Дуомо, посреди которой красовался слон с примастряченной к спине высокой колонной. Слон, вырезанный из вулканической лавы – черный, а столб из мрамора – белый, отчего символ Катаньи напоминает гигант­ское опрокинутое в небо палочкой эскимо. Почему эта нелепая композиция обрела такую славу, непонятно. Убежден: если бы древнеримский скульптор, изваявший слона (был найден в руинах античной виллы), и египетский резчик, автор колонны (обнаружена совсем при других раскопках), увидели, какую икебану соорудил из их творений итальянский скульптор Бенини, одним сицилийским макслиниексом стало бы на свете меньше.
А вот затейливый барочный фасад Кафедрального собора, построенного в II веке норманнским графом Роджером Алтавиллой на месте римских терм, – великолепен. Надо сказать, Сицилия – не то место, где реставрация в почете. Скульптуры в рост и торсы, атланты и кариатиды, львы и грифоны, фигуры католических святых и языческих богов – взирают на прохожих с каждого второго здания, украшенные потеками, щербинами и прочими приметами времени. Сначала тотальная обветшалость несколько шокирует. Но, походив по городу час-другой-третий и наглядевшись на бесконечную лепнину досыта, понимаешь – в этом демонстративном отсутствии реставрации есть своя прелесть. Отскобли до первозданного состояния все барокко, которое в Катанье доминирует, – и скульптуры тут же отделятся от фасада, начнут назойливо лезть в глаза. Получится такая же пошлость, как рижский Дом Черноголовых. А так вся чрезмерность сицилийского барокко – лишь органичная часть сероватого городского пейзажа.
Неподалеку от собора (как и полагается в порядочном средневековом городе) раскинулся рыбный рынок. Его можно легко найти по запаху из любой части Катаньи. Прего, прего, прего – отлично поставленными оперными голосами кричат продавцы, пытаясь всучить омаров, креветок, рыбу-меч, каракатиц, губки, устрицы, гребешков, камбалу, съедобные водоросли и прочие морские дары. Любопытно, что в эпицентре зловония расположен лучший рыбный ресторан Италии, в который (сам видел!) гурманы проходят, зажав пальцами свои чувствительные носы.
Пройти еще чуток – и вот уже городской вещевой базарчик. В паре сотен метров от ограды, за которой лежат развалины очередного римского амфитеатра, некогда вмещавшего до 16 000 зрителей, развалились на картонных коробках марокканцы. С импровизированных прилавков они бойко торгуют одеждой и очками: тут тебе и Армани, и Дольче с Габбаной, а уж Версаче просто пруд пруди. Очки, за которые просят от 1 до 10 евро, выглядят почти как настоящие, а «швейцарские часы» так даже тикают – по меньшей мере пару часов после покупки.

Иди в сираку
На следующий день мы отправились в Сиракузы. Да, родина Архимеда находится отнюдь не в Греции – что неизменно поражает даже тех, кто в советской школе имел по географии пятерку.
Дело было так. В VIII веке до н. э. дельфийский оракул предсказал очередным одиссеям, собравшимся на край земли, что если им по дороге попадется остров, то основывать колонию на нем надо лишь там, где найдется источник пресной воды. Мудрым был оракул, любимец богов, что и говорить.
И вот, пристав к берегу, поросшему папирусом, отважные герои поняли, что они – в полной сираке. Сирака по-древнегречески – болото. Именно оно и кишело тлетворными миазмами у ног одиссеев. Однако греки прочесали берег и умудрились отыскать источник с пресной водой. Чтобы не перечить богам, пришлось основать колонию и болеть малярией, пока спустя века на остров не прибыли испанцы. Куда более бывалые путешественники, они запасливо прихватили с собой саженцы эвкалипта: дерева, которое и не такую сираку досуха высушивало.
Так что болото исчезло, зато прес­ный источник сохранился по сей день. Сиракузцы именуют его Аретуза. А все потому, что легенда (с эротическим подтекстом, других у греков отродясь не было) гласит: купаясь в реке, прекрасная нимфа Аретуза (работавшая у Артемиды чем-то вроде секретарши) засветила свои прелести богу реки Алфео. Тот воспылал и стал грязно домогаться, но девушка вырвалась, наябедничала Артемиде, и та спрятала подчиненную под землей, превратив ее в источник. Казалось бы, сексуальные домогательства пресечены на корню! Но Алфео в том, что касалось харрасмента, был парень не промах. Он превратился в подземную реку и соединился с милашкой в том месте, где источник Аретуза выходит наружу у моря. Место их любовного восторга и демонстрируют сегодня туристам, упирая на то, что тут в свое время любил поплескаться Архимед.
Наиболее продвинутые гиды идут еще дальше, утверждая, что некогда рядом с источником стояла мраморная ванна, где гениальный сиракузец сделал свое открытие, и показывают улицу, по которой он бежал в чем мать родила с воплем «эврика!». Ну а если приплатить еще десять евро, то они покажут и клочок земли, на котором Архимед чертил формулу, пока его не отоварил по голове римский легионер. Таких клочков в городе как минимум пять...
В общем, мы поняли, что должны увидеть эти легендарные места своими глазами.
Источник Аретуза оказался каменным зинданом, на дне которого томился в заключении небольшой прудик. Поверхность его бороздила стая прожорливых рыб размером с салаку, жадно хватавших любой сор, упавший к ним сверху. В путеводителе они именовались осетрами. В центре исторической лужи рос куст из каких-то хвощей: путеводитель утверждал, что это папирус, которым некогда были густо засеяны все берега. По периметру лужи бродили и гадили недовольные жирные гуси: очевидно, тоже жутко исторические. Величественную картину завершали бесчисленные ресторанчики, облепившие главную достопримечательность города, как мухи – банку в вареньем. В общем, увы, источник не произвел на нас должного впечатления.
Гораздо интереснее выглядит гавань, изобилующая катерами, яхтами и небольшими судами. Каналы, проходящие по городу в этом районе, делают Сиракузы похожими на Венецию. Молодежь на каноэ увлеченно резалась в баскетбол: мячи отбивали веслами. Зрителей было немного. Странно подумать, что этот сонный город, где сегодня едва можно насчитать 120 тысяч жителей, во времена древних греков являлся мегаполисом – в нем проживало полмиллиона.
В Ортидже – самом сердце Сиракуз – толпы туристов бродят вокруг руин дорического храма Аполлона, VI век до н.э. От храма осталось не так уж и много: несколько колонн и перекрытий, но даже их размеры поражали воображение. В византийский период храм Аполлона стал христианской церковью, при арабах – мусульманской мечетью, при норманнах – норманнской базиликой, в позднее Средневековье – испанской казармой. Неудивительно, что от него остались рожки да ножки. Бурная смена владельцев, культур и религий – типична для Сицилии. Каждый второй дом стоит на фундаменте языческого капища или мусульманской святыни. Наглядная тому иллюстрация – кафедральный собор Сиракуз, возведенный на фундаменте античного храма Афины Паллады. Внутри отлично видно, что своды католического собора по сей день подпирают каменные дорические колонны, оставшиеся от греческих язычников.
В Сиракузах все приезжие ломятся в археологический музей под открытым небом – потому что там находится знаменитая пещера «Ухо Дионисия». Заплатив по шесть евро с носа, все в поту, мы на жутком солнцепеке осмотрели сначала греческий театр (действующий), затем древнеримский амфитеатр (сохранились даже внутренние ходы, по которым выводились на арену гладиаторы). За тенистой аллеей торчало вожделенное ухо.
Эта гигантская пещера могла бы служить наглядным пособием отоларинголога. Вход в нее поражал как размерами, так и формой: вылитое ухо. Кто говорит, что пещера искусственного происхождения, кто – что природного, ясности нет по сей день. Но странный акустический эффект налицо: в гроте и словечка шепнуть нельзя, чтобы оно не разнеслось за пределами. По легенде, в древности здесь находилась тюрьма и тиран Дионисий частенько наведывался к ней вечерком послушать свежие сплетни узников. Проверяя легенду, туристы под гигантскими сводами ведут себя как шизики: одни гавкают, другие стрекочут. Хорошо поддавший брит исполнил «Правь, Британия», на что группа русских тут же грянула гимн Советского Союза. Под «славься, отечество наше свободное» мы покинули территорию.

Этна надо видеть
Когда жара достает так, что хочется прикинуться шлангом, лишь бы быть ближе к прохладной воде, – значит, ты созрел для путешествия на Этну.
Мы-то, дураки, откладывали эту поездку весь отпуск, предполагая, что чем ближе к солнцу, тем оно невыносимей. Понимая неизбежность поездки, ежевечерне штудировали путеводитель: высота – 3400 метров, диаметр основания – более 40 км. Именно Этну, согласно мифам, приспособил под кузницу древнегреческий бог Гефест, где поковывает по сей день. Вулканическая почва так насыщена микроэлементами, что цитрусы, миндаль, виноград, всевозможные овощи так и прут из земли, согреваемые теплым подземным дыханием. Нет, ну надо ехать!
Но приходило утро – и, изнывая от зноя, мы опять мчали вниз, в сторону моря. Убеждались, что его противно теплая, словно остывший суп, вода нисколько не освежает. И говорили: «Все, завтра на Этну!» Наконец наступил день, когда стало ясно: завтра – не будет. Завтра мы уезжаем. Собрав волю в кулак, мы погрузились в раскаленную от сорока градусов в тени машину и впервые покатили вверх, к солнцу.
Выжженные Ярилом склоны мало радовали глаз. Через полчаса пропали даже пыльные серые оливки у обочины, они сменились безжизненным пространством из беспорядочно накиданных камней. А дорога все перла и перла вверх. И вдруг привела наш «пежо» в сюрреалистичный ералаш в стиле Дали. Пальмы и сосны перемежались березами и развесистыми дубами, эвкалиптами и кактусами. Выглядело все примерно так, как если бы Африка заглянула на часок погостить в среднюю полосу России и решила остаться. Остановившись, чтобы размять ноги, я через десять минут нашел под пальмой боровик.
Заметно похолодало: температура с сорока с лишним упала вдвое. Ощущения восхитительные: будто кто-то наверху включил гигантский кондиционер. У края дороги примостился аккуратный пряничный домик. Во дворе хозяин лет пятидесяти гонялся за козленком, отрезая ему путь отступления на дорогу. За корридой, блея, как завзятые болельщики, наблюдали из вольера с десяток коз.
«Бонджорно, – остановили его мы, – можно у вас купить минеральной воды?» «Минеральной воды?» – задумчиво переспросил хозяин. «Да». «Минеральной воды у меня нет», – сказал он, загнал козленка за ограду и ушел в дом, откуда принес две запотевшие полуторалитровые бутыли с минералкой. Более вкусной воды я в своей жизни не пил. На вопрос, сколько мы должны, хозяин удивился: как я могу брать деньги за воду из-под крана. Оказалось, это вода из тающего снега Этны. В благодарность мы купили у него мед: эвкалиптовый, апельсиновый и каштановый. На прощанье он сунул нам с собой еще одну бутыль с водой.
На Сицилии действует закон: можно зайти в любой бар и, ничего не заказывая, попросить стакан воды – ее дадут бесплатно. Мы несколько раз пили кофе, к которому заказывали минералку: за кофе счет принесли, за воду – нет. Очень правильный закон для страны, где трудно умереть от голода (апельсины на улицах падают несобранными), но очень легко – от обезвоживания.
Но ближе к Этне. Мы продолжили подъем, и я вещал сыну, что через каких-то полчаса бросим машину, поднимемся по канатке, а оттуда немного пешком, чтобы своими глазами увидеть лунный пейзаж и заглянуть в Кратер философа. Распираемый недюжинными знаниями из путеводителя, я рассказывал о мыслителе Эмпедокле, который аж в V веке до нашей эры поселился у вершины Этны, и, надышавшись ее паров (другого объяснения его поступку найти трудно), прыгнул в центральный кратер вулкана, дабы доказать, что поднимающиеся оттуда горячие газы удержат его в воздухе. «И что? Удержали?» – с неподдельным интересом спросил сын, после чего пришлось пообещать, что если он, зараза такая, не возьмется за физику, я сброшу его в кратер своими руками.
Но еще через десяток км на дороге перед машиной встал патруль. Нам сказали, что дальше ехать нельзя: со дня на день ожидается извержение. Пришлось повернуть обратно. Чтобы хоть как-то компенсировать жестокий облом, мы решили заглянуть в славный своими чудесами городишко Дзефферано.
Поле чудес
Путеводители повествуют, что фактически каждое поселение на Этне рано или поздно было уничтожено извержением либо землетрясением. После чего (путеводители упирают на это особенно) стало еще краше. Чем же на фоне столь заурядных катаклизмов мог выделиться Дзефферано? Тем, что там остановили лаву! Однажды мы всей семьей уже наблюдали, как кипящая магма температурой в 1 тысячу градусов по Цельсию была обуздана с помощью воды из шланга, картонных коробок и хорового исполнения американского гимна – голливудская версия, фильм «Вулкан». Но сицилийский вариант и впрямь заслуживал внимания.
Дзефферано, уютно примостившийся на вулканьем боку, оказался ухоженным поселком, с парком и смотровой площадкой. Мы побродили по дорожкам, украшенным бюстами (и носами!) местных героев, к которым не заросла народная тропа. Так, под одной из гордо взиравших на смертных голов значилось: «Антонио Арчини – почетный гражданин Дзефферано». Ниже маркером чья-то рука дописала: «Такой же мудак, как его правнук Клаудио».
Еле отбившись от разговорчивого дядечки, попытавшегося затащить нас в театр, где силами местной самодеятельности игралась трагедия Эсхила, мы прочесали полгородка и дошли до знаменитого на всю Сицилию поля чудес. Точнее, одного чуда. Произошло оно в 1992 году. Во время очередного извержения Этны поток лавы пошел на город. Казалось, ничто уже не может спасти его. И тогда жители деревни устроили крестный ход с изображением Мадонны в руках. О чудо – всего в паре метров от стоящего на отшибе домика пасечника Джузеппе Мусумечи лава остановилась.
Местные по сей день уверены, что их спасла Мадонна. Вулканологи (сражавшиеся со стихией, пока селяне бегали вокруг города с иконой) склонны полагать, что все-таки – саперы, которые остановили лаву направленным взрывом. Однако в помощь свыше сицилийцы верят больше, а посему рядом с местом спасения установили небольшую белую статую Мадонны, возле которой возносят молитвы и заодно пытаются продать туристам сувениры, выточенные из лавы. Благо ею залито целое поле за статуей, похожее на выключенный кем-то ад, который мало-помалу превратился в инфернальный хлам. Мы выломали кусок грязно-черной массы и взяли на память.
Домой вернулись только к ночи, изрядно поплутав по серпантинам. Вылезли устало из машины – и тут началось. В черном небе над невидимой Этной вспыхнул огненный столб. Он устремился к небу мощным стометровым плевком, ярко-красный, как содержимое мартеновской печи. Внизу, у подножия столба, поползли в стороны змеями тонкие огненные дорожки. Вверху облака, отразившие свет гиперплевка, превратились в зарево, которое плоским блином разлилось и осветило Этну. Зрелище было величественным, как последний день Помпеи. Глядя на извержение, понимаешь суть бесчисленных сюжетов о Зевсе, оплодотворявшем все, до чего он мог дотянуться. В настоящий момент громовержец пытался оплодотворить небо.
На вопрос, насколько это опасно, Джузеппе, приехавший попрощаться, рассмеялся: гораздо опасней, если Этна не извергается. Тогда жди землетрясения. Но продукты извержения должны куда-то деваться? Они стекают в Долину быков со скоростью 2 метра в час. И места для лавы там еще полнехонько!
На этой оптимистичной ноте мы и расстались, пожелав друг другу бона ноте. Заходя в дом, я опять взглянул на Этну. Выбросы шли один за другим. Зевс все еще не мог кончить...

Текст и фото: Дмитрий Лычковский

Уссурийский край: страшнее тигра только мышь

Сейчас эти таежные места называются Приморьем, а во времена Российской империи звались Уссурийским краем. Жили там удэгейцы, тазы, орочи, нанайцы и другие малые народности, о которых в метрополии никто и понятия бы не имел – кабы не легендарный русский путешественник Владимир Арсеньев. Он совершил ряд экспедиций в непроходимую тайгу, одну из которых описал в красочном отчете, названном по имени проводника «Дерсу Узала» и ставшем бестселлером. А через 100 лет по следам Арсеньева пошла латвийская съемочная группа во главе с тележурналистом Янисом Клявиньшем.

Со скоростью улитки
– Книгу Арсеньева «Дерсу Узала» я помню с детства, очень меня впечатлил также в юности советско-японский фильм, снятый Куросавой. Но наиболее интересна нам во всей этой истории была жизнь самого Владимира Арсеньева. Именно о нем, писателе и путешественнике, мы и решили снять фильм. Российское географическое общество поручило Арсеньеву исследовать приамурские территории и составить их топографическую карту. Сам же он очень интересовался растениями, фотографировал, зарисовывал.
В 1910 году Арсеньев предпринял третью, юбилейную, экспедицию по Уссурийской тайге с удэгейским проводником Дерсу Узала. Она длилась дольше других – два года. В пути он замерзал, голодал, умирал – было всякое. Отправляясь по следам Арсеньева, мы попытались воссоздать ход его экспедиции, сравнить эмоции и впечатления русского путешественника с нашими.
Конечно, наша экспедиция была короче арсеньевской – она длилась всего месяц, с середины сентября по середину октября, и мы преодолели лишь небольшой отрезок его маршрута. Нашей целью было достичь горной гряды Сихотэ-Алинь, подняться на вершину Тердекиани (более двух тысяч метров над уровнем моря), перевалить через нее, спуститься вниз по противоположному склону и двигаться дальше на плотах вниз по реке. Очень важно ориентирование в тайге. Идешь по карте, на руке компас, азимут держать нужно, по солнцу, по мху на стволах ориентируешься. У нас был GPS, на карте отмечен приблизительный маршрут с заброской на реке Тормасу. Там посреди тайги стоит поселок Арсеньево, названный в честь героя нашего фильма.
Мы отправились в путь вшестером: режиссер Марис Олте, оператор Сандрис Юра, Гатис Биркавс, Кристапс Туровскис, я. И еще – проводник Виктор, хабаровец, старый турист советской закалки. Он со своей семьей занимается туризмом профессионально: и жена его, и сын тоже водят туристические группы в тайгу. Летом Виктор подряжается проводником в группы японских рыболовов, сплавляющихся на лодках по таежным рекам.
Для экспедиции мы выбрали сентябрь – потому что это лучшая пора в тайге: она богата грибами и рыбой, ягодами и кедряком. Мошки почти нет. Хариус скатывается вниз по рекам. Дни солнечные, листья каждый день меняют цвет, ночью температура не падает ниже нуля.
Главное различие между путешествиями век назад и сегодняшними – в ощущении времени. Наше время сжато, горожане привыкли бежать и суетиться, и этого, как ни старайся, избежать невозможно. Во времена Арсеньева люди готовились к экспедиции год: брали лошадей, готовили подводы, грузили на них много клади, необходимой для зимовки в пути: пилы, провиант, печки, большие палатки. И упорно шли к цели, сколько бы времени ни заняла дорога. Казаки шли впереди, рубили тропу.
А у нас времени было всего-то до первого снегопада. Мы все торопились поначалу, то и дело спрашивали Виктора: когда до речки-то дойдем? Виктор отвечал неопределенно: там видно будет. И тайга доказала, что его отношение к пути и времени верное. В тайге ведь нет тропинки с указателями. Приходилось обходить болота, горельники, стланики. Дождь пройдет, зальет долину – простаиваем. Съемка тоже требует времени, нужно распаковывать камеру, снова запаковывать.
Мы изначально не рассчитывали проходить больше восьми километров в день. Учитывая, что человек по обычной дороге ходит со скоростью 5–6 км/час, может показаться, что мы были чрезмерно в своих прогнозах осторожны. Но в тайге все по-другому. На практике оказалось, что мы можем пройти в день не больше четырех километров по прямой, а то и три – и это без остановки, не поднимая головы! Во-первых, несли на плечах по 40 кг – в два раза больше принятой туристической нагрузки. Плоты тащили с собой – советские туристические комплекты весом 50 кг в упакованном виде, разбросанные по рюкзакам. В разобранном виде они состояли из двух огромных шестиметровых надувных баллонов с оболочками и некоторых частей весел. Чтобы построить из них плот, нужно было еще рубить лес и сооружать настил. Плюс видеоаппаратура. Оператор был гружен только техникой, а значит, его вещи и продукты нес кто-то другой.

Правила тайги
С продуктами мы здорово попали. В пешие экспедиции провиант нужно брать с собой легкий – быстроразвариваемые крупы, макароны. Самые необходимые продукты в тайге – черный чай с сахаром. Хлеб ржаной тоже нужен и калорийное сало. А мы закупки полностью доверили Виктору как профессионалу. Виктор же давно не ходил по тайге пешком, в основном спускался по рекам, а в лодке вес пайка не имеет большого значения. Когда мы прибыли на место заброски и увидели закупленный им провиант, ахнули. Нам предстояло рассовать по рюкзакам и нести на плечах комплект водного туриста: банки сгущенки, тушенки и сайры, капусту с морковкой, колбасу. В начале маршрута мы с рюкзаками на плечах даже не могли самостоятельно встать – товарищи за руки поднимали. Самого Виктора за рюкзаком не было видно.
Всю экспедицию мы провели в длинных болотных сапогах. С непривычки было тяжело. По тайге можно ходить только в резиновых сапогах и портянках, никаких носков и кожаных туристических ботинок, к которым мы привыкли, потому что постоянно приходится шагать по воде: то марь на пути попадется, то речку вброд переходим.
Целые ноги в пешем путешествии – самое ценное, так что нужно внимательно следить, чтобы они всегда были чистыми и сухими, вовремя менять портянки. Днем в жару температура в сапогах очень высокая, ноги сильно потеют. Пока идешь с горки на горку, по валежнику, нагрузка неравномерная и все в порядке, зато стоит выйти на дорогу – и через пару часов монотонной ходьбы начинаешь натирать волдыри. Поэтому мы останавливались каждые 40 минут, разувались и сушили ноги.
Очень важны командный дух и армей­ская дисциплина. Простые бытовые вопросы – где лагерь разбить, кому воды, сушняка для костра набрать, когда выходить – в тайге становятся вопросами выживания. В начале похода выбирается командир, который может принимать быстрые и четкие решения, и выполняться они должны безоговорочно. В этой экспедиции руководителем группы был я. И мне пришлось принять весьма неприятное и непопулярное решение: возвращаться, не преодолев вершины Тердекиани, так как дальнейший подъем был опасен для жизни.

Россия бескрайняя
Да, получается, что наша экспедиция не достигла цели – не пустила нас природа на гору. Только мы вышли к вершине – повалил снег и ветер поднялся сильнейший. Склоны обледенели. Отступили к стланику переждать пургу. Три дня там провели при температуре минус 15, но перевал так и не открылся. Тердекиани – коварная гора. Казалось бы, для горных туристов две тысячи метров – не высота. Но чтобы забраться на нее, нужно продраться сквозь густые кедровые кусты в человеческий рост: нога до земли не достает, идешь по ветвям, которые стелются вниз по склону прямо против тебя, колют лицо. А вершина голая и ветер свищет. На ногах у нас были резиновые сапоги, и ни кошек, ни связок, ни теплых спальников. К тому же мы не имели понятия, что нас встретит на противоположном склоне.
Мы можем прокладывать какие угодно маршруты, но не можем ничего поделать со временем, которое в природе всегда против нас. Во времена Арсеньева путешественники перезимовали бы внизу и весной бы снова пошли в гору. А мы отправились обратно. Немного изменив маршрут, зашли в охотничий домик, неделю там прожили и направились в Арсеньево.
Сегодня уже ничто не напоминает в тайге о путешественниках, побывавших здесь сотню лет назад. Мы шли по местам, по которым, может быть, ступал сам Арсеньев – а может быть, никто. Самое удивительное в тайге то, что она всегда одна и та же. Ее, пожалуй, даже человек не в силах изменить. Мы ощутили в ней это пресловутое чувство бескрайней России, которое так манит иностранцев. Месяц идешь по первозданной природе – ни дороги, ни тропинки. Деревья растут столетиями, падают, снова растут. Царь тайги – огонь. Лето там жаркое и сухое, и когда начинаются грозы, тайга горит. Когда мы уезжали, весь Хабаровск задыхался в дыму. Человек не может остановить огонь. Но пожар – это катастрофа для человеческого хозяйства, а для тайги он санитар: старый лес выгорает, на его месте вырастает новый. Мы видели следы лесных пожаров, растянувшиеся на тысячи гектаров. Верховой огонь жжет кроны, столбняк долго стоит, потом ломается и падает, зарастает травой. По горельнику идти очень трудно, постоянно спотыкаешься и падаешь.
Нас удивили огромные заросли рододендронов на склонах Сихотэ-Алиня. Интересно, как они выживают в зимние 45-градусные морозы? В тайге поражает особенное ощущение свободы. Видимость на равнине не более 20–50 метров, горизонта нет, солнце садится долго. Каждый день ты учишься видеть тайгу, читать ее, глаз постепенно привыкает. Ты должен прислушиваться к себе ежесекундно, улавливать тончайшие нюансы, чтобы в правильном месте разбить лагерь, найти воду, выйти в поход. Ты свободен в своих решениях и зависишь только от природы и своих инстинктов.

Голову рыбе рвали зубами
Каждый таежный турист мечтает увидеть тигра или хотя бы его следы. Некоторым везет: сплавляясь на лодках, они видят тигрицу с тигрятами, лениво развалившуюся на скале. Я ожидал, что звери будут сигать мимо нас на каждом шагу – ничего такого не было. Но они были где-то рядом: мы видели свежие тигриные следы.
Все разговоры у местных жителей вертятся вокруг тигра. Кто-то из местных охотников рассказал: тигр напал на кабана, а охотники его спугнули. У убитого кабанчика обнаружили синяки на холке и переломанные кости. Так выяснился факт, о котором до тех пор ходило много толков: как тигр убивает добычу. Кто говорил, что когтем распарывает глотку, кто утверждал, что загрызает. Оказалось, хищник хлестким ударом лапы переламывает жертве хребет у загривка.
Европейские эксперты насчитали в уссурийской тайге около 500 тигров. Местные говорят, что на самом деле тигров гораздо больше, да как их сосчитать? В области работает отряд «Тигр», охраняет редкого хищника. Браконьерством грешат лесорубы, вывозящие лес из тайги, у них всегда припрятан нелегальный «ствол». Если увидят тигра, пристрелят без сомнения – его шкура на черном рынке стоит 10 тысяч долларов.
Зато мы видели изюбра, росомаху. Росомаха из куньих, но больше похожа на медвежонка. Выбежала на дорогу, посмотрела на нас через плечо и неохотно ушла – хозяйка! Мне нравится ее свирепый характер – не больше метра в длину, а может броситься на тигра.
Той осенью в тайге было много банальных полевок. Мы опасались медведя, а пришлось спасаться от мышей. Тысячи их шуршат сплошным ковром, между ног бродят. Полевки переносят опасную болезнь лептоспироз, и подхватить заразу можно даже выпив воды из кружки, по которой пробежалась мышь. Поэтому вечером лагерь разбиваешь – всю посуду нужно от них прятать. Мыли сразу после еды, паковали и поначалу вешали на деревья. Но мышь и по дереву поднимется, и по веревке спустится. Придумали вешать рюкзак с посудой на штатив от камеры – по его металлическим ножкам мыши не поднимались.
Охотились мы немного: рябчиков стреляли на ужин. Зато рыбачили вволю: ловили ленка, хариуса, тайменя. Виктор, поймав рыбу, кровожадно отрывал ей голову зубами: когда стоишь по пояс в воде, оглушить ее невозможно.
Каждый из нас в этой экспедиции преследовал свою цель. Я профессиональный охотник, но за трофеем не гонюсь, мне хватает того, что я чувствую и понимаю, как к зверю подойти.
Тайга меня многому научила. Я узнал, что осенью медведь бродит у кедровника, а кабан – под дубами. Изюбры в период рева держатся у речек, и на сопках искать их не стоит. Мы понимали, конечно, что идем вшестером, резко пахнем и очень шумим, зверь на нас просто так не выйдет. В прежние времена путешественники останавливались, разбивали лагерь и отправлялись охотиться на неделю или две. Тушу убитого зверя консервировали и везли с собой на телегах. А если бы я застрелил оленя, какой был бы из этого толк? С собой не унести, за раз не съесть.
Но местные жители бьют все что движется – как в тире. На джипе до Тормасу нас вез местный егерь. Мы его принялись расспрашивать о таежной охоте, а он только отмахивается: я уж свое отохотился, былого азарту нет. И вдруг увидел летящих рябчиков: немедленно выскочил из машины, вскинул ружье и уложил двумя выстрелами обоих. «А на медведя, – спрашиваем, – ходишь?­» «Да нет, – говорит, – что я с медведем делать буду?» И надо же такому случиться: на дорогу выбежал мишка. Егерь вскидывает карабин, целится, глаза горят: ну, что, ребята, стрелять его? Еле отговорили...

Прививка по-нанайски
Охотники отправляются в тайгу зимой, когда легко передвигаться на лыжах, речки замерзли и можно завезти продукты на «Буране». Весной они уходят. Делянки большие, около 2 тысяч га, и по ним разбросаны 4–5 охотничьих домиков. В них ты по-прежнему всегда можешь найти сухие дрова, спички, провиант, но и сам, уходя, должен что-то оставить. Мы ночевали в двух домиках и тоже нарубили перед уходом дров, оставили спичек, еды и патронов. Зимой местные охотники ходят от домика к домику, ставят капканы на соболя – это и есть их главный промысел. Сдают его примерно по 100 долларов за шкурку, квоты в среднем на 10 соболей в год выделяет Москва. Правда, откуда московским чиновникам, никогда тайги и в глаза не видевших, знать, сколько соболя можно убить. Сейчас цены на него на европейском рынке упали и жить охотникам стало труднее, но они к соболиному поголовью тем не менее относятся бережно. Приторговывают струйками кабарги, на выдру ставят капканы. Подряжаются к заезжим городским охотничкам проводниками на коммерческую трофейную охоту на изюбря – в Россию сейчас охотничье оружие ввозится практически бесконтрольно.
Местные жители научили нас ловить тайменя на «плавучую мышь» вместо блесны. Ловят его ночью, мышь мастерят сами в натуральную величину из пенопласта, шкурки и изоленты. Ее бросают поперек течения и подтягивают так, чтобы образовалась волна, как будто настоящая мышка переплывает речку. Таймень и нападает...
Еще я с одним из местных ставил солонцы – мы солили место, куда изюбр хаживает. Изюбру минералы нужны, поэтому он соль любит. Зимой на это животное охотятся «с подходу», а осенью в тайге к нему так просто не подойдешь, «высиживают» его у водопоя или на солонцах.
А медведя местные охотники как дичь не очень уважают. Это для наших «трофейников» он знатная добыча, а для сибиряков – так, собак кормить.
Один из охотников, Толик, научил нас есть сырую печенку. Как известно, энцефалитного клеща в латвийские леса в 50-е годы привезли наши зоологи с Дальнего Востока вместе с енотом. Зная об этом, я спросил у Толика, как обстоит дело с прививками. «Прививок не делаем, – сказал Толик, – но по древней традиции едим сырую печенку изюбря». Зверь переболевает энцефалитом, и в печени у него скапливаются антитела к вирусу. Едят ее замороженной, «струганка» называется: настрогал, в соль с перцем обмакнул – отменный закусон!
Перед тем как отправиться домой, мы прожили четыре дня в Хабаровске – на удивление модном городе, где культурная жизнь бьет ключом. Оказалось: в развитие его много средств вкладывают золотодобывающие компании. Поддавшись соблазну, я тоже пытался намыть в таежной речке золота – тем более что в одной из избушек мы нашли лоток золотоискателя. Но ни крупинки в моих руках так и не блеснуло...

Здесь был Дарвин

Галапагосские острова – сплошной нонсенс, то, что не должно существовать, но почему-то существует. Здесь – на экваторе – обитают пингвины. Кишмя кишит животная и растительная жизнь, что ученые объяснить не в состоянии, поскольку острова торчат посреди океана, в тысяче километров от материка, и никогда с материком связаны не были. Потрясенный Дарвин, побывав на Галапагосах, размышлял над их феноменом полжизни, эти размышления вылились в его знаменитое «Происхождение видов». Через две сотни лет после Дарвина на острова прибыл рижанин Андрей Егоров – и вот что он там увидел.

Рай эволюции
Добираться до Галапагосов непросто и муторно. Сначала – традиционный рейс Рига – Амстердам, откуда сегодня ведут все дороги на запад и восток. Из Амстердама – долгий полет на крошечный островок с незапоминаемым названием – какая-то французская колония. Оттуда – в Кито, столицу Эквадора, то есть на южноамериканский материк. И уже из Кито тысячекилометровый перелет на Сан-Кристобаль, один из островов Галапагосского архипелага.
Самолет садится стремно: с матом, криками, цепляется всем чем только можно за скалу. Галапагосы – это вулканы, вспучившиеся из океана пару миллионов лет назад, так что найти ровную площадку почти нереально. Вокруг – скалы из лавы. На полную мощь работает реверс, чтобы остановить самолет после посадки. Рулежек нет, поэтому самолету приходится, развернувшись, по узкой, непонятно как отвоеванной у скал посадочной полосе возвращаться к зданию аэропорта. Здание аэропрта – это низкий приземистый домик, больше напоминающий чисто вымытый коровник. Аэропорт одновременно является базой местных военно-воздушных сил.
Мы ступаем на галапагосскую землю. Первое ощущение – что-то стряслось с глазами. В мире внезапно осталось два цвета: черный и зеленый. Все черное – это следы деятельности вулкана: лава, обсидиан – вулканическое стекло. Поскольку острова из них и состоят, то ни на какую другую земную твердь рассчитывать не приходится. Все зеленое – это растительность, которая каким-то чудом выросла на вулкане.
Территориально острова принадлежат Эквадору. История их открытия такова: в 1536 году на них случайно наткнулось заблудившееся испанское судно. Оно должно было доставить из Панамы в Перу епископа Фрая Томаса Берлангу, то есть должно было просто идти вдоль южноамериканского материка, но попало в шторм и оказалось отнесено далеко в сторону.
За две недели блуждания по морю вода на судне кончилась, так что экипаж ступил на остров с надеждой утолить жажду. Ан нет! «И вышли нам навстречу, – писал епископ в своем отчете испанскому королю, – морские львы и черепахи столь большие, что каждая могла нести на себе крупного человека, и много игуан, похожих на змей. Но воды не было нигде... Потом перешли мы на больший остров, рассчитывая найти на нем по причине его грандиозных размеров ручей или источник, но обнаружили лишь лужи, вода в которых оказалась более горькой, чем в море. И тогда измученные жаждой люди бросились надрезать огромные кактусы, и хотя сок их был невкусен, пили его так жадно, словно это была розовая вода».
Глухой штиль несколько дней не давал испанцам покинуть свежеоткрытые острова, так что они вволю поблуждали между вулканами и скалами: «и казалось, что Бог пролил на эту землю дожди из камней», – как поэтично выразился епископ Берланга. А затем унесли оттуда ноги и в ту сторону больше носа не казали. Донесение, несмотря на поэтичность, не вызвало у короля ни малейшего желания претендовать на открытые земли. И последующие триста лет чьи бы корабли ни приставали к островам, охотников объявить их собственностью какой-либо короны не находилось. Хотя все соглашались, что живность тут обитает диковинная.
В общем, когда в 1832 году Эквадор неожиданно сказал, что Галапагосы – его, никому не пришло в голову это оспаривать. Ну захотела одна из самых бедных и маленьких стран планеты прирасти вулканами да скалами – пускай удовлетворит свою странную причуду.
А через три года на Галапагосы прибыл Дарвин, пришел в шок от увиденного и назвал архипелаг «раем эволюции».

Чудище одноглазо и лайяй
Галапагосский архипелаг – это около десятка крупных островов, более трех десятков мелких и куча пронумерованных на карте торчащих из океана скал. Мы были полны энтузиазма изучить их все. Но сначала я зашел в порт – и обомлел. Кругом лежали морские котики. В жутком количестве: на берегу, в лодках, болтающихся на волне у причала, на пирсе, на рыбацких сейнерах. Я видел, как они туда взбираются с воды – элегантным прыжком на три метра.
Людей котики совершенно не боятся. Им нравится общаться с человеком, особенно под водой. Мы нырнули в первый раз – это был проверочный дайв. Моментально приплыли четыре морских котика и стали пытаться с нами играть. А они не маленькие – по два с половиной метра. Поначалу стремноватенько, потому что они вокруг тебя кружат, кружат и непонятно чего хотят. Затем один из котиков начинает дразниться: он подплывает, смотрит тебе в глаза через маску, ты выпускаешь пузырьки – и он выпускает пузырьки. Ты машешь правой рукой – он машет тебе правым ластом. Ты ему левой рукой – он тебе левым ластом. Ты его морду легонько отталкиваешь, тогда он делает вокруг тебя круг и толкает носом – типа играем в салки. И как ему объяснить, что салки не получатся, потому что дайвер – существо медленное и салки могут легко закончиться кессонной болезнью. Кстати, причина, по которой морские млекопитающие не подвержены этому страшному недугу, до сих пор неизвестна.
Проплывающая мимо акула вызывает у котика временный интерес. Акулы, кстати, их почему-то пугаются. Но акулой котик занимается недолго, потому что с людьми ему интересней, и он почти сразу возвращается. Вообще, мне кажется, по понятиям морских теплокровных, человек – дико прикольное существо. Во-первых, мы горбатые – такими нас делает висящий на спине акваланг. Во-вторых, у нас охрененный и единственный глаз на лбу – маска. В-третьих, мы поразительно неуклюжие. И, в-четвертых, мы постоянно ругаемся матом.
Дело в том, что в контексте коммуникаций подводных млекопитающих выпуск пузырей – это угроза. Если два дельфина встречаются и один другого хочет ото­гнать, то они пускают пузыри и фыркают друг на друга. Для котиков мы должны выглядеть весьма комично: существо непрерывно ругается, а ни фига в воде не может. Так что котики приплывали с нас прикалываться.
Подводный мир на Галапагосах удивительный. Мне удалось возглавить стаю из двухсот акул-молотов. В воде неторопливо реют – другого слова и не подберешь – гигантские манты, сопровождаемые рыбами-прилипалами и лоцманами. Первый раз в жизни я видел больше тысячи дельфинов разом: когда они плывут, море кипит. Цепляясь за камень, чтоб не унесло течение, можно легко обнаружить себя в самом центре «змеятника» – вокруг хренова туча зубастых мурен.
Цепляться за камень под водой приходилось периодически: на Галапагосах невероятно сильные течения. Погружаешься, и тебя будто скорый поезд несет вперед и еще болтает вправо-влево. Двоих ребят из нашей группы за семь минут отнесло на милю. Спасибо рыбакам – выловили. Так что мы ныряли строго с радиомаячками. Местные течения являются проявлением глобальных – ими и принесло сюда пингвинов с Антарктиды.
Северное и Южное экваториальные течения создают удивительный температурный коктейль. Почти всегда под водой можно наблюдать термоклин – когда два слоя, теплый и холодный, не смешиваясь, текут рядом. В холодный слой можно опустить руку, проплывая над ним, и почув­ствовать разницу между 27 и 16 градусами тепла. А иногда эти слои вдруг встают торчком – и делят море на теплое и холодное вертикально.

Чихай и пей
Наземный мир потрясает воображение не меньше. Непонятно, откуда вообще здесь взялись звери. Ну ладно растения – можно еще предположить, что семена принесли птицы с пометом. Но звери?!
Взять, например, гигантскую сухопутную черепаху. Здоровенная такая дура размером с половину письменного стола. На воде они практически не держатся. И что самое интересное – на планете они почти повсюду исчезли. А на Галапагосах – живут. При этом геологи установили, что Галапагосы страшно молоды – по биологическим меркам, гораздо моложе этого вида черепах.
Замкнутая экосистема Галапагосов поставила Дарвина в тупик. Он наблюдал за вьюрком – небольшая такая рябенькая клювастая птичка, несколько смахивающая на воробья. И обнаружил, что тамошний вьюрок очень разнится. Один вьюрок питается червячками, другой – личинками, а третий – вообще кровью животных... Один живет на кактусах, другой – в песке, а третий гнездится в скалах... Получается такая картина: за счет того, что пищи разной много, а хищников практически нет, эти вьюрки перестали конкурировать между собой и разделились на 14 отдель­ных видов. Если бы конкурировали, то был бы один вид, крайне приспособленный для жизни, где выживал бы сильнейший. И что интересно: разные виды вьюрка между собой не скрещиваются.
Дарвин от этого факта просто офигел. Ему было тогда всего 25 лет, и еще столько же лет он размышлял над галапагосским феноменом, прежде чем сформулировал вывод: виды животных изменяются со временем и могут происходить один от другого. В те времена это было больше чем сенсацией: наука соглашалась с религией, что мир статичен, и ученые пытались лишь понять замысел божий, почему одна земная тварь выглядит так, а другая эдак. Вывод Дарвина опровергал все теории, существовавшие до него. И теперь вьюрок, натолкнувший его на знаменитый труд «Происхождение видов», так и называется – вьюрок Дарвина.
Я, кстати, не понимаю, почему Дарвин так прикипел к вьюркам – потому что на Галапагосах полно других чудес природы. Например, водоплавающие игуаны – тогда как игуана в других частях света вообще-то не плавает... У них есть интересная особенность – дети рождаются в тот же календарный день, что и их мама. Всегда! У мамы день рождения 3 марта – и все дети тоже будут появляться на свет именно 3 марта. С учетом того, что игуаны ничего не знают про високосный год.
А странное устройство горла, позволяющее водоплавающим игуанам спокойно пить морскую воду! Соль они просто отчихивают. Попила, чихнула – и пошла себе дальше.
Или вот – пингвины. Одни только они должны вводить любого биолога в полный ступор. Пингвины на экваторе – это же полный бред!
А вот еще есть такая птица – фрегат. Она охренительно летает, намного лучше других птиц, но совершенно не умеет держаться на воде: оперение быстро намокает. Если фрегат зацепит крылом воду, он утонет. Поэтому он просто кружит в воздухе, карауля возвращающихся с моря с рыбой в клюве олуш, пеликанов, крачек, чаек и бакланов. Завидев удачливую птицу, фрегат налетает и отнимает у нее добычу. Так что и у птиц есть пираты...

Одинокий Джордж желает познакомиться
Галапагосы очень охраняют. По всему острову проложены тропы для туристов, за которые заступать нельзя. Категорически запрещено гладить животных – особенно котиков. Потому что если это детеныш, то мать потом его обратно не примет. Я сам видел брошенного мор­ского котика – он умирал от голода, потому что пах человеком.
То, что галапагосцы так охраняют свои острова, объясняется тем, что несколько раз они их чуть не угрохали. Так, например, уменьшилась на несколько видов гигантская черепаха. Из 13 видов осталось 11, сейчас будет 10. Потому что у одного вида имеется единственный мальчик – и пары ему нет. Его зовут Одинокий Джордж, и на нем делают просто бешеные бабки. Можно купить майку с портретом Одинокого Джорджа, бейсболку и кружку с отпечатанным Одиноким Джорджем, можно бросить денежку в копилку Одинокого Джорджа, перевести пару баксов на расчетный банковский счет Одинокого Джорджа. Все понимают, что подруги жизни от этого у Одинокого Джорджа не появится, но – покупают, деньги бросают и переводят, потому что всем ужасно его жалко. Ему пытались подсадить двух самок другого вида, но он морду воротит. Можно понять: если бы я остался один на необитаемом острове, все-таки с мартышками бы, наверное, не стал. Беда в том, что холостяковать Джорджу придется еще долго – гигантские черепахи живут 200 лет.
Истреблять этих черепах начали моряки еще несколько веков назад. Дело в том, что без еды и питья огромная черепаха живет год. Это же живые консервы! Вот моряки их брали, укладывали в трюм ногами вверх по десять-двадцать штук – и все, команда обеспечена мясом на весь рейс без холодильника, даже если этот рейс будет длиться год. Моряков было много. Черепах разобрали быстро.
Чуть не случилось также экологической катастрофы на острове, когда люди привезли туда кошек и собак. Это американцы додумались, конечно, – они на Галапагосах устроили военную базу, потому что оттуда было очень удобно в годы Второй мировой прикрывать Панамский перешеек.
Собаки и кошки от изобилия непуганой дичи просто потеряли головы. Даже самая старая, больная и беззубая собака могла оставить за собой гору трупов, потому что ни одно животное и ни одна птица убегать просто не привыкли. Там ведь идешь по тропе, а сбоку – синелапая олуша в гнезде преспокойно сидит. В общем, чтобы спасти животный мир островов, пришлось кошек и собак пострелять.
На островах никто никого не боится. Плохо приходится только игуанам, потому что ими котики играют в футбол. Выглядит это совершенно убийственно: котик со всей дури лупит по бедной ящерке своим здоровенным хвостом, и она летит к следующему игуаноболисту. Иногда игуана выживает, иногда – нет.
Котики на Галапагосах отнюдь не жестокие, а просто очень игривые. Я наблюдал, как они занимаются серфингом. Там есть место, где сумасшедший прибой: волна поднимается метров на шесть, не меньше. Котики забираются на самый гребень и с него скатываются – им очень нравится.
Растительности на Галапагосах огромное количество – и это удивительно, потому что земли нет, почва представляет собой одну лишь вулканическую пыль. Никто не понимает, на чем этот микроскопический слой почвы держится. Но растения ничего, приспособились: только пускают корни не вниз, а в стороны. Даже кактусы здесь не похожи ни на какие другие кактусы в мире: у них древесный ствол.
Сейчас на Галапагосах живут люди – не очень много, но живут. На острове Сан-Кристобаль живут, на острове Санта-Крус, на острове Сан-Сальвадор. Они заняты тем, что обслуживают туристов. Туристов толпы – около 50 тысяч в год, потому что Дарвин сделал этому острову колоссальный промоушен. Каждый второй объект на острове носит имя Дарвина: есть скала Дарвина, арка Дарвина. Есть даже остров Дарвина, хотя нога самого Чарльза Дарвина на него не ступала – что не мешает туристам ломиться на него с круглыми от восторга глазами.
А вот что заслуженно носит имя великого ученого – так это исследовательский центр имени Дарвина, созданный в 1964 году. Его ученые пытаются разгадать природные чудеса Галапагосов и следят за тем, чтобы ни одним чудом (благодаря туристам) не стало меньше. Это они проложили тропы, чтобы люди не мешали флоре и фауне, и настояли, чтобы гости острова нигде не появлялись в одиночку: только в сопровождении гидов Национального парка – статус, которым сегодня обладает почти вся территория архипелага.
Самая интересная загадка Галапагосов – куда и зачем шагает архипелаг. Ученые установили, что западные его острова гораздо моложе, чем те, что находятся на востоке. Это означает, что серия вулканических взрывов, благодаря которым образовались Галапагосы, неуклонно уводит острова в одну и ту же сторону. С западной стороны выбросы продолжаются и сегодня – вот и во время нашего визита извергался вулкан на острове Изабелла. А на востоке островá потихоньку притапливаются. Таким образом, архипелаг потихоньку удаляется от своей метрополии – Эквадора. Уползает от него медленно, но верно в сторону другого материка.
И как эквадорцы через какой-нибудь миллион лет докажут, что это их территория, – вот это и есть самая большая загадка Галапагосов.


Текст: Ирена Полторак Фото: Андрей Егоров, Алексей Черных

Ледниковый период

Выдолбленный изо льда стакан, пущенный по ледяной стойке барменшей в мохнатой ушанке, скользит в ладонь, защищенную толстенной перчаткой. Теперь хорошо бы занять ледяные кресла вокруг ледяного столика, но там уже расположилась веселая компания нетрезвых шведов. Ничего, мы свое ледяное счастье еще ухватим за сосульчатое крыло! Пять фирменных айс-баров водки Absolut возведены в пяти разных уголках планеты. «Патрон» посетил два из них: в Стокгольме и в заполярной лапландской деревушке Юккасярви.


Аэлита любит похолоднее
Стокгольмский айс-бар расположился в самом центре города, на улице Васгатан, в здании большого отеля. Когда мы вошли, возле рецепшена, горланя, как раз формировалась очередная разноязыкая группа желающих хлебнуть коктейлей в нестандартной обстановке. Всех нас провели в раздевалку, где выдали серебристые развевающиеся накидки, которые полагалось надеть прямо на куртки и шубы. Обрядившись, мы стали похожи на мужественных космических героев из фильмов 50-х годов: впору именовать друг друга Ааорр и Аэлита и, выпятив квадратные челюсти, значительно восседать в фанерных креслах внутри обитой фольгой ракеты.
Пока что космический сценарий сходился: из раздевалки нас перевели в крохотную камеру с заиндевевшим окошком-иллюминатором, из которого можно заглянуть в сам бар. В этом предбаннике посетителей заставляют задержаться минут на пять. Камера выравнивает температуру «за бортом» и подготавливает народ к температуре в баре. А то войдем с прихваченным теплом – и начнется звонкая капель.
Наконец дверь, обитая оленьими шкурами, отворилась – и мы вступили в холодное царство. Это был бар и не бар. От привычного увеселительного заведения осталась сплошная видимость: облокотись на скользкую стойку – и поплывешь вбок, ухвати голой рукой обжигающе студеный квадратный стакан – и он начнет плавиться. Смех вырывается изо рта паром, и понимающая Снегурка за стойкой мечет по идеально гладкой поверхности в твою сторону заиндевевший заказ.
В баре Absolut царит, понятное дело, водка, но содержимое стаканов – всех цветов радуги: персиковая, грейпфрутовая, смородиновая, малиновая, грушевая и прочие водки смешиваются с самыми разными соками и ликерами. В этом миксе есть свои правила. Скажем, если ванильный «Абсолют», который в Риге казался странноватым, пить с яблочным соком – вкус сразу обретает гармонию. Но самый уместный напиток в айс-баре – «Кровавая Мэри», своей остротой разгоняющая тепло по телу.
Сначала кажется, что пить из квадратного ледяного стакана – то же самое, что лизать на морозе дверную ручку: приклеишься либо будешь выглядеть идиотом. Ничего подобного. Дринк – он и на Северном полюсе дринк. А уж при жалких минус 5 градусах ледяная тара ведет себя как дрессированная: не примерзает к языку и не тает в перчатке.
– Была у меня мысль: найти спонсоров и создать такой же бар в Риге, – сказал Кристап, член нашей компании, ответственный за то, чтобы всем в этой поездке было хорошо. – Но ничего не вышло. Слишком дорогой проект получается.
Опорожнив досуха очередной кубик льда, редактор «Патрона» разгорячился и стал доказывать, что такие бары создать у нас – как два пальца обморозить. Выйдет совсем недорого, если сделать упор на колорит.
– Надо устроить «айс-бар по-русски»: припарковать в центре города КамАЗ-рефрижератор, внутри художественно разбросать в качестве стульев мороженые туши... Водила в серебряной фуфайке лепит снежки с дыркой, разливает в них самогон и дает закусить сосулькой. Перед рефрижератором грузчики выдают посетителям фирменные золоченые валенки. И лопату.
– Лопату зачем?
– Сервис! Чтобы можно было выбрать из общей кучи тушу поудобней.
– Не выйдет, – шлепнул мечтателя на землю Кристап. – Идея айс-баров запатентована ребятами из Absolut. И где бы этот айс-бар ни был, в нем все соответствует установленным ими правилам. Вот, скажем, эти ледяные стаканы... Думаешь, это просто воду здесь в гостинице из-под крана заморозили? Ничего подобного. И стаканы, и стойка, и и кресла, и картины на стенках – изо льда, вырубленного на реке Торн в Лапландии. И точно так же торнский лед везут в другие страны, где есть айс-бары: в Милан, Лондон, даже в Токио. Они это могут себе позволить. Латвия – пока нет.
Говорить приходилось все громче. С каждым дринком посетители раздухаривались – ледяное молчание ледяному бару явно не грозило. Мы снисходительно наблюдали за ними, как взрослые за расшалившимися детьми. Как профессионалы – за любителями. Как старые полярные волки – за новичками, впервые разложившими костер на снегу. Поход в стокгольмский ледяной бар был для нас всего лишь маленькой учебной тренировкой. Ну что такое потоптаться полчаса у ледяной стойки, попивая водочку, – если конечной целью путешествия является ночь, проведенная в ледяном доме на кровати изо льда!
Мы ехали в Лапландию – в пропиаренное Андерсеном царство Снежной королевы, где в деревушке Юккасярви каждую зиму возводится ледяной отель.

Коттеджи придумали трусы
Рейс Стокгольм – Кируна длится жалкие час с четвертью. Аэропорт Кируны схож размерами со зданием провинциальной районной почты. Однако самолет туда летит, в два раза больший, чем тот, что снует между Стокгольмом и Ригой. И народу на Кируну набивается просто битком. Этот крохотный городок из 20 тысяч жителей для малозаселенной Лапландии – почти мегаполис. Но главное: вокруг кипит жизнь для любителей зимнего экстрима. Как следствие, ты можешь из аэропорта до отеля добраться хоть на снегоходе, хоть на собачьей упряжке – жители, сделавшие на таком сервисе свой маленький бизнес, встречают каждый рейс.
Спускаешься по трапу – и сразу шок. Снег да снег кругом, на горизонте – убеленные сопки. Так выглядит на фотографиях какая-нибудь Камчатка. Пока наш микроавтобус шустро рассекает раскатанную дорогу (за рулем – вылитая фрекен Бок), прилипаем носами к стеклу. Мимо проносятся деревушки с избушками, будто из мультиков: крохотные, ладно сработанные, с метровым слоем пушистого снега на остроконечных крышах. И это при том, что в Стокгольме уже весна.
Юккасярве оказывается таким же игрушечным поселением. Ничего похожего на помпезные особняки, что в последнее время все плотней окружают Ригу. Однако по добротности и комфорту лапландские избушки дадут нашим виллам сто очков вперед.
Однако что-то стало холодать: на электронном табло видно, что за пределами салона минус 15. Не пора ли нам выпить? В айс-отеле есть айс-бар, а мы – практически его завсегдатаи.
Машина поворачивает и оказывается перед коттеджем с надписью Reception. Не поняли! Это и есть ледяной отель? Дайте ледяную жалобную книгу! Но встречающая менеджер проясняет ситуацию. Ледяной отель на месте. Он уже распахнул для нас свои гостеприимные мерзлые объятия. Однако до того, как попасть в его «холодный рецепшен», все формальности выполняют в «теплом рецепшене». Менеджеры тоже люди – и совсем не обязаны вкушать прелести вечной мерзлоты, до которой охочи туристы.
Впрочем, даже для самых отмороженных продуманы пути к отступлению. К избушке ледяной прилагается избушка лубяная: вместе с номером в айс-отеле получаем ключи от нормального коттеджа – с отоплением, горячим душем и телевизором. Те, кто не сможет уснуть на ледяной кровати, в любой момент могут покинуть свой номер и перейти спать в обычную теплую постель.
– Позорно драпать! – резюмировал редактор.
Вся наша компания – пять человек – тут же провозгласила, что коттеджи придумали трусы, и согласилась взять ключи, лишь чтобы кинуть чемоданы и фотоаппараты.
Но вот настала волнующая минута. Нас повели к ледяному отелю. Снаружи он выглядит как гигантский сугроб, и только двери, обитые оленьими шкурами, с прибитыми рогами вместо дверных ручек дают знать, что это создание рук человеческих. До 18.00 сюда может войти любой желающий – полюбоваться интерьером. Позже в сугроб с помощью электронного ключа могут проникнуть только постояльцы.
Шагнув за порог, мы очутились внутри огромной снежной пещеры, в «холодном рецепшене». К стойке намертво примерзла портье в парке, приветливо пышущая паром из-под улыбающихся ноздрей. Если б не эти клубы, ее вполне можно было принять за ледовое изваяние. Портье тут сменяются каждый час. Выпить водки и выстоять лишнюю смену никому в голову не приходит – шведы-с!
Миновав рецепшен, оказываемся в просторном холле, среди которого высятся ледяные троны. От холла в разные стороны уходят коридоры с номерами. В правых коридорах расположены номера без фокусов: аскетичная ледяная кровать на 4–5 человек, накрытая оленьими шкурами, – вот и все убранство. Номера слева рассчитаны на двух жильцов, их интерьер полон ледяных скульптур и сработан руками художников из разных стран.
Происходит это так: в апреле, когда ледяной отель стоит последние дни, его руководство уже объявляет конкурс – кто будет обустраивать номера в следующем году. Народ подает заявки, где излагает тему и прилагает эскизы. Отобрав счастливчиков, владельцы айс-отеля через полгода, в ноябре, приглашают их в Юккасярви недели на три. Каждому дают свой участок – айс-комнату – и полную свободу действий: самовыражайся.
В нынешнем сезоне над дизайнерскими номерами трудились 52 художника из 12 стран, многие работали в паре. Их имена и краткое содержание, что они хотели сказать – творческий мессидж, стало быть, – высечены на табличках. Мол, ночуй со смыслом.
Правда, иные таблички оказались написаны со свойственной богемным людям сумятицей и лишь все запутывали. Например, перед номером, который достался Кристапу, красовался следующий текст: «Четыре блока и одна стена? Возможно ли это?!» И дальше убористо – непереводимый поток сознания. Заинтригованные, мы проследовали внутрь.
Потолок ледяной, дверь скрипу... Фигушки! Двери ни в одном номере нет. Вместо нее стыдливая занавеска. Карликовый театральный занавес. И правильно, потому что за ним – сущие декорации. Не соврал автор: внутри то там то сям застыли гигантские ледяные блоки. «Это такой полет фантазии, – растолковала нам гид, похожая на выросшую Пеппи Длинныйчулок. – В блоках каждый может увидеть, что он хочет – море, горы или огонь».
– Тогда я тоже подам заявку, – воодушевился редактор. – На каждого, кто входит в мой дизайнерский номер, будет падать ледяной кирпич. Люди смогут увидеть такое, чего они никогда не рассчитывали увидеть.
Следующий номер предназначался «Патрону». Табличка на снежной стене возвещала, что здесь воплотил свой творческий замысел некий Розенбаум из Австралии. Тема работы – «Жизнь на Земле». Отодвинув занавеску, мы замерли на пороге. Не знаю, как австралиец, но мы такой формы жизни на Земле еще не встречали. Скульптура у кровати выглядела так, будто в пол вмерз и скончался в страшных муках обмороженный марсианин. Его окоченевшие щупальца тянулись к заснеженному небу, в сторону родной планеты.
– Продолжим экскурсию? – бодро предложила Пеппи.
Сглотнув, мы предложили сделать перерыв и посетить айс-бар. Без пары «абсолютных» дринков увиденные творческие посылы было не переварить.

Лучшая пижама – это саван
Ледяной бар ледяного отеля – в отличие от стокгольмского – не снабжен предбанником. Ведь температура во всем сугробе одна – минус 5 градусов. И еще он значительно больше. А в остальном похоже: те же ледяные стулья, та же ледяная стойка. На снежной стене – нарисованная снегом романтическая картина: утопающий в снегу поселок, над ним звездное небо.
Пеппи сказала, что на этой картине художниками спрятана бутылка. Мы долго таращились в попытке ее найти – бесполезно. Но стоило принять на грудь пару льдышек, как звезды сложились в нужные очертания: созвездие «Абсолюта».
С каждым дринком ледяные апартаменты казались все гостеприимней. Розовея щечками, мы с любовью выслушали краткий экскурс в историю отеля. Она началась в 1990 году с международной выставки ледяных скульптур. Тогда в Юккасярви построили зал в виде гигант-ского ледяного иглу – жилища эскимосов. Посетители пришли в такой восторг, что на ночь уходить отказались, в иглу и улеглись. Так родилась идея снежной гостиницы.
С тех пор ежегодно в ноябре в этом месте устанавливают металлические каркасы – основу здания. Потом строители берут воду, мешают со снегом – получается стройматериал, грубо говоря, снежный цемент. Его называют снайс: от «сноу» и «айс». Этим снайсом облепляют металлический каркас – делают стены и потолок. Через несколько морозных дней все намертво застывает. Каркас с самого начала был установлен на лыжах – теперь его вытаскивают. Ледяные колонны внутри отеля принимают нагрузку на себя. И отель получается сделанным только изо льда. Единственное инородное тело в нем – электропроводка длиной в 50 км. Кроме света, о цивилизации ничто не напоминает...
На этом месте Пеппи замолчала и внезапно исполнила ледовый стриптиз. Она задрала четыре слоя одежды, под которыми оказались еще 14: «Я хочу показать наше замечательное термобелье, которое можно купить в отеле для ночевки». Однако на восьмом слое гид устала и, махнув рукой, признала: нам будут выданы настолько теплые спальники, что в них можно спать и в обычных спортивных костюмах.
Вернувшись в коридор с дизайнер-скими номерами, мы обнаружили, что в патроновской комнате (!) прямо на патроновской кровати (!) группа туристов обучается грамотно ночевать. Их гид извлек из разложенного спальника белый саван и скомандовал надеть его перед тем, как забираться внутрь.
– Это еще зачем? – встревожилась я.
– Чтобы персоналу с утра было удобней грузить тех, кто не перенес этой ночи, – философски ответствовал редактор.
– А ледяные ночные горшки дают? – деловито спросил Саня.
Оказалось – нет. Если нужно в туалет, выбираешься из спальника и бегом из отеля в соседний теплый домик, где расположены все удобства.
– Во сколько начинается час пик? – осведомился Дзинтарс.
Гид не поняла.
– Ну, во сколько все замерзают настолько, что начинают побег в коттеджи? – пояснил он. – Нет, лично я спокойно продержусь до утра. Но вдруг выгляну ночью в коридор – и меня снесет толпой отмороженных постояльцев.
Гид заверила, что никто из ледяных номеров не убегает, что спать на ледяных кроватях народу очень нравится, а некоторым нравится настолько, что они остаются на вторую ночь. Хотя минздрав не рекомендует. Кстати, наутро все, кто не удерет, получат дипломы.
Мысль о бумажке нас здорово приободрила, и мы отправились осматривать следующие номера, готовые принять любые богемные эксперименты – на раз. Однако выяснилось, что абстрактные фантазии уже позади. Прочие интерьеры оказались ближе к народу и оттого интересней. Поразительно, что можно сделать из такого однозначного материала, как лед. Мы видели комнату, отделанную в арабском стиле: ледяные арки, ледяной бассейн, ледяные ковры. И комнату, исполненную в английском стиле: ледяной камин, ледяные занавески, ледяной столик для ледяных карт. Мы обнаружили номер, выполненный в русском стиле художниками Копейкиным и Сагдеевым: это был искусный ледяной терем, в котором снежки образовывали затейливые узоры. К сожалению, ни одна фотография не способна передать очарование того, что вылепили, высекли и выложили с помощью льда разбушевавшиеся дизайнеры айс-отеля. Ведь невозможно передать то, что к этим интерьерам прилагается: вязкое безмолвие снежных стен, в которых глохнут любые звуки. Я поделилась своей поэтичной мыслью с редактором.
– И наконец не будет слышно, как за стенкой храпят, – сказал этот бесчувственный человек.

Холодно верующие
Экскурсия завершилась в ледяной церкви. Она стоит в десяти метрах от отеля: рядом с большим сугробом – сугроб поменьше. Внутри все как положено: ледяные скамьи для прихожан, ледяной алтарь. Церковь протестантская – иначе дизайнеры бы просто упарились: попробуй воспроизведи в снеге многочисленную утварь православного или католического храма.
Гид сообщила, что в течение сезона здесь проходит больше 150 брачных церемоний. Горячее местечко! Мы вообразили процесс венчания: невеста в меховой фате и жених во фраке из оленьей шкуры. А что же бедняга священник со своим традиционным облачением? Оказалось – сутана тоже непростая, из кожи, отделанной мехом. В таком одеянии викарий наверняка больше смахивает на местного шамана. Церковное начальство – не против?
Нисколько. Ежегодно 25 декабря происходит церемония торжественного освящения: когда храм передается под юрисдикцию протестантской церкви. Ведь он возведен заново. Мужской части группы это пришлось по душе:
– Как удобно! Спросят: где венчались? В церкви, которая растаяла. Значит, и брак недействителен.
Неверно расценив их ухмылки, Пеппи заулыбалась и сообщила, что многие годы викарием был мужчина, но теперь эта должность перешла к его 25-летней дочери. Как и отец, обряды она проводит быстро: чтобы жених с невестой не задубели. Религиозный хор тоже выступает, только петь ему приходится громче обычного, оттого что снег сильно поглощает звук. А вот с музыкой туго. Инструменты в ледяной церкви не используют: у музыкантов сразу коченеют руки.
Кстати, здесь не только венчают, но и крестят, и конфирмуют подростков...
– А также отпевают тех, кто не проснулся наутро, – шепнул редактор.
Мы взяли его под локотки и увели из ледяной церкви подальше от греха.
По заснеженным улицам возведенного вокруг айс-отеля мини-городка бродили группы людей в одинаковых пухлых комбинезонах, одинаковых шапках и кожаных варежках. Похожие на узников Гулага, но только для «випов». Больше всего их роилось вокруг строения, где располагались местный бар и ресторан.
В меню значились оленина жареная, оленина вареная, оленина пареная и еще 33 блюда из оленины. Мясо полагалось заливать вареньем из морошки – швед-ская кухня! Но это все – банальщина, а нам предложили и экзотику. «Smetana from Russia!» – торжественно провозгласила официантка и поставила на стол тарелочки изо льда с очень мелкой красной икрой, щедро сдобренной сметаной. В компании с Absolut Level (запредельная степень очистки) вышло неплохо.
Ресторан вокруг гудел: шведы, испанцы, немцы, англичане пили и пели, смеялись и братались. Редактор быстро вошел в общий ритм, опрокидывая стопку за стопкой. Я забеспокоилась.
– Слушай, может, тебе больше не пить?
– Это еще почему?
– Ты на меня дышать будешь в номере.
– Тебе же лучше: теплей.
– Мне-то, может, и теплей, но если ты случайно дыхнешь в стенку – в снегу будет пробоина.
Наконец мы вышли в звездную полярную ночь и отправились искать северное сияние. Гид сказала, что для этого нужны три условия: чтобы было темно, ясно и холодно. Все это присутствовало, однако сияния не наблюдалось. Чтобы его увидеть наверняка, туристов везут за 100 км, где небо полыхает каждый день как по заказу.
Зато вместо одного чуда природы мы обнаружили другое: новенький SAAB в глыбе льда. Самый отмороженный кабриолет на планете торчал без всякой охраны на пустыре за отелем. Какое, однако, отличное противоугонное сред-ство: до машины рукой подать, но добраться руки коротки.
Разошедшийся шеф предложил пораз-влечься: побегать по крыше айс-отеля.
– Провалишься в номер.
– Ничего, – дерзко отвечал он. – Там повесят новую табличку: «Четыре стены и одна туша. Возможно ли это?..»
Наши товарищи стали потихоньку отбывать в направлении айс-отеля. Только два представителя мужественного журнала продолжали дозором обходить ледяные владения. Коттеджи уютно светили окошками, выдавая, что далеко не все обитатели мини-городка торопятся на свои ледяные постели. На улице, однако, все больше подмораживало. Обреченно вздохнув, мы отправились в домик «с удобствами» – последним, что связывало постояльцев айс-отеля с миром теплокровных. Там выдавали спальники.

Над нами не каплет
Темно. Сыро. Зябко. Вот уже час мы лежим в молчании на ледяной кровати: спеленутый мешком редактор, похожий на гигантского полярного опарыша, выкопавшегося из сугроба, и я – миниатюрная куколка тутового шелкопряда.
Рядом с каждым в нощи белеет его саван: после безуспешных попыток облачиться мы выкинули эту муть из мешков наружу.
Мы молчим, изображая здоровый сон бывалого полярника. На самом деле заснуть невозможно. Нет, в мешке действительно тепло. И застегнуть его можно до самой макушки. Но тогда невозможно дышать. Поэтому приходится оставлять маленькую дырочку, чтобы просунуть в нее нос. Сначала дышится хорошо. Через минуту нос начинает покалывать зябкими иголочками. А через пять минут в носу сосредотачивается все твое существо, включая мозг. Нос стынет, коченеет, промерзает насквозь, отмирает и отваливается, затем примерзает обратно – и ты весь поглощен этими изменениями кусочка плоти. До сна ли тут?
Вдобавок подушка скользит по ледяной кровати, словно мыло на полу в общественной бане. Извиваясь, я заскользила следом и чуть не свалилась на пол.
– Хватит возиться! – раздался недовольный голос редактора.
Тоже мне, герой Джека Лондона. Даю нос на отсечение, что он не задремал ни на минуту.
В номере не так уж и темно: снежные стены и снежный потолок просматривались довольно явственно. Щупальца марсианина отсвечивали ледяным блеском. Интересно, что делают ледовые скульптуры в пустых номерах? Вдруг – шевелятся?! Из коридора не доносилось ни звука, но распалившееся воображение подсказало, что там вполне может бродить местное привидение: мертвенно бледный снеговик с гнилой зеленой морковкой и в ржавых цепях.
– В холодном рецепшене рассказывали историю, – нарушил молчание шеф. – Про ледяного человека. Он забирается к постояльцам в спальные мешки и обнимает их, сковывая льдом. Наутро их находят скрюченными и твердыми, как сосульки. Говорят, в последний раз его видели три зимы назад.
Ледяное молчание было ответом этой провокации.
– Хотя, в принципе, призраки здесь лишние, – раздумчиво продолжил редактор. – И без того ночью отель – зрелище не для слабонервных. Он напоминает мне морг, где на льду лежат распростертые недвижимые человеческие тела. И лишь легкий пар изо рта говорит о том, что в них еще теплится жизнь.
Он завозился и сел.
– Ты куда?
– В тронный зал. Складывать из льдинок «хрен вам!».
– Ну тогда я на улицу – в сугроб. Немножко погреться.
– Как твой начальник приказываю: лежать. Что же мы, как лохи, останемся без диплома?
И еще час мы пролежали в суровом безмолвии, словно челюскинцы на оторванной льдине. Спать было невозможно, хоть тресни. Завтра нам на снегоходах гонять да на собачьих упряжках кататься. Но как дотянуть до этих радостных минут?..
В 4 часа утра мы одновременно вскочили. Поглядели друг на друга безумными глазами и со спальниками в руках бесшумно прошуршали по коридорам айс-отеля (какой стыд! кроме нас – ни одного беглеца). Выскользнули за меховые двери и припустили к коттеджу.
И что же? В его теплом зеве обнаружились Саня и Дзинтарс, нагло храпящие во всю ивановскую. Судя по всему, они преспокойно проспали тут всю ночь!

Текст и фото: Ирена Полторак, Дмитрий Лычковский